Хотя в большинстве досовременных государств политическая власть основывалась на военной мощи и иногда на протоидеологическом обосновании, современные социальные порядки отличаются тем, что они, в отличие от своих предшественников, способны как обеспечить принудительную власть на каждом участке своей территории, так идеологически мобилизовать и легитимизировать эту власть. Если традиционные правители не имели организационных средств для контроля больших территорий и были вынуждены полагаться на поддержку местной знати, то современные национальные государства представляют собой бюрократические машины, способные монополизировать все основные средства принуждения в пределах своих границ. Точно так же, если досовременные власть предержащие управляли иерархически сегментированными и культурно разнообразными неграмотными крестьянами, лишенными представлений о всеобщем равенстве, то современные национальные государства черпают легитимность из разделяемой народом веры в то, что все их граждане – члены одной, в основном эгалитарной и в ключевых аспектах культурно однородной, нации. Историческая трансформация от досовременных к современным формам правления во многом обусловлена двумя процессами, рассмотренными в этой главе, – кумулятивной бюрократизацией и центробежной идеологизацией насилия. Как я пытался показать в этой и предыдущих главах, эти два процесса были обусловлены непредвиденными обстоятельствами, происходили постепенно и медленно, но как только посеянные институциональные семена идеологической и организационной власти дали всходы, они разрослись настолько, что это привело к появлению современного, инфраструктурно, идеологически и принудительно мощного национального государства. По мере того как государства развивались и укреплялись благодаря внутренней монополии на насилие и растущему идеологическому согласию, формировалось разделяемое большинством современных людей мнение о том, что современность является гораздо менее жестокой эпохой, чем ее исторические предшественники. По мере того как границы национальных государств становились границами отдельных, внутренне умиротворенных обществ, любое сравнение с досовременным миром, казалось бы, должно было указывать на резкое снижение уровня повседневного насилия. В конце концов, мы уже не распинаем еретиков, не применяем колесование и не варим людей заживо на городских площадях. Однако важно учитывать, что с умиротворением общества насилие никуда не исчезло, оно лишь трансформировалось – в основном за счет экстернализации в войну. Рождение современной эпохи ознаменовалось безудержной интенсификацией внешнего коллективного насилия – от потрясений французской и американской революций, наполеоновских войн и колониальных захватов до мировых войн XX века.

Отличительной чертой данного направления развития является тот факт, что огромные масштабы человеческих жертв в войнах XIX и XX веков не нанесли ущерба структурам социальной сплоченности современных национальных государств. Напротив, масштабы гибели людей значительно усилили одну из форм внутренней коллективной солидарности, которая в ходе этого процесса приобрела прочную идеологическую основу – национализм (см. главу 6). Внутренне разделяемое восприятие того, что «наша» нация морально и идеологически права и что «наши» действия универсально оправданы, в сочетании с мощью современной социальной организации, способной вовлечь и удерживать в военном контуре миллионы людей, создало среду, благоприятную для возникновения онтологического диссонанса.

Чтобы примирить современное представление о том, что человеческая жизнь бесценна и каждая из них имеет равную моральную ценность, с повседневной практикой массового уничтожения, человек должен отказать в человечности своему врагу. В досовременном мире не было структурной необходимости изображать своего врага менее человечным: не только потому, что это был глубоко иерархический мир, где каждый знал свое место и где крестьяне воспринимались и видели себя в качестве представителей низшего вида, по сравнению со знатью или горожанами, но и потому, что большинство войн велось между участвующими в ритуальных турнирах воинами-дворянами, что само по себе подразумевало наличие взаимного уважения. Таким образом, провозглашая всеобщее равенство, современная эпоха открывает двери для невообразимой жестокости, поскольку любой переход к длительным военным действиям создает условия для дегуманизации противника. Таким образом, номинальное равенство во время войны оказывается серьезным недостатком, поскольку для того, чтобы делегитимизировать действия противника, необходимо продемонстрировать его непричастность к человеческому роду. Иными словами, для того чтобы оправдать массовые убийства, необходимо преодолеть привитые и укоренившиеся в ходе длительных процессов первичной и вторичной социализации ценности, которые оберегают и ценят человеческую жизнь. Чтобы успешно справиться с этой задачей, национальные государства и индивидуумы должны изображать и воспринимать своих врагов как не считающихся с человеческими моральными принципами чудовищ и животных, действия которых доказывают их внутреннюю бесчеловечность. Чтобы освободиться от общепризнанных этических норм, нацистское государство, как это ни парадоксально, должно было изображать евреев одновременно и недочеловеками, и сверхчеловеками. Чтобы маленький, политически незначительный и практически невидимый сегмент немецкого общества выглядел в глазах общественности опасным, угрожающим и очень заметным, необходимо было представить евреев одновременно как животных (паразитов, вредителей и т.д.) и как исключительно искусных заговорщиков, способных организовать захват всего мира (иудео-большевистский заговор). Тот факт, что большинство евреев были глубоко ассимилированы и интегрированы в германское общество, подавался как еще одно доказательство их (сверхчеловеческой и недочеловеческой) коварной, хитрой и нечеловеческой натуры. Точно так же один из первых случаев геноцида XX века – массовые убийства армян в 1915 году – был организован и осуществлен не авторитарной, отсталой и разлагающейся империей, а модернизирующимся, светским и прозападным движением младотурок, нацеленным на создание современного культурно однородного национального государства. Для реализации этого идеологического плана им потребовалось представить простых армянских крестьян как вероломную пятую колонну, ставящую под угрозу само существование современного турецкого государства. В этом случае образ врага был также создан в виде недочеловека и сверхчеловека одновременно.

То, что геноцид – это явление, относящееся к современности, не является исторической случайностью, поскольку любая попытка планомерного уничтожения целых групп людей на основании их культурных отличий требует существования как современной социальной организации, так и современной идеологии. При том, что современные люди склонны считать, что их жизнь менее ограничена внешним контролем и они гораздо более свободны, чем их исторические предки, общий рост организационной и идеологической мощи современных государств свидетельствует об обратном.

Ключевым принципом любой социальной организации является соблюдение иерархии. Бюрократия не сможет функционировать, если не будет понятно, кто кому отдает приказы, и если невыполнение этих приказов будет оставаться безнаказанным. Бюрократическая иерархия основана на отношениях доминирующего и подчиненного, поэтому выполнение приказов автоматически подразумевает наличие внешних ограничений и добровольное послушание. Другими словами, иерархические отношения досовременного мира, в которых человек подчинялся королю или деспоту, заменяются другой и гораздо более эффективной формой подчинения – институциональным повиновением, осуществляемым через организационное превосходство. Поскольку иерархия теперь считается узаконенной (еще один признак усиления идеологической власти в современном мире) и подчинение вытекает из институциональных правил и предписаний, а не возникает в соответствии с изменчивой человеческой волей, она приобретает гораздо более структурный потенциал. Однако тот факт, что бюрократическая иерархия более легитимна и более эффективна, чем патримониальные системы правления, не делает ее более приятной, а ее результаты менее жесткими. Напротив, именно потому, что современная бюрократическая машина опирается на почти всеобщее одобрение и отличается значительной организационной силой и высокой эффективностью, она с большей вероятностью может породить крупномасштабные преднамеренные убийства. Современная бюрократия не только лучше справляется с подчинением больших групп людей, но и гораздо более эффективно разрушает узы внутригрупповой солидарности на микроуровне, поскольку институциональное разделение ответственности подавляет общепринятые моральные представления и делает социальную активность невидимой. Именно в этом смысле «синдром Эйхмана», при котором чувство этической ответственности индивида устраняется бюрократическим усердием и строгим исполнением приказов, в действительности проявляется только в современную эпоху развитой социальной организации. Инструментальная рациональность административного аппарата, таким образом, трансформирует мораль в институциональную эффективность.

Военная бюрократическая машина применяет те же принципы эффективности и производительности, что и современная фабрика, и соответствующим образом оценивает полученные результаты. Филипп Капуто (Caputo, 1977: 160) хорошо иллюстрирует это в контексте войны во Вьетнаме: «Показателями эффективности военного подразделения во Вьетнаме служили не преодоленные километры и не количество одержанных побед, а число убитых вражеских солдат (количество трупов), а также соотношение между этим числом и числом собственных потерь (коэффициент потерь)». Таким образом, если число убитых вьетконговцев значительно превышало число погибших американских солдат, с точки зрения организационной рациональности это означало достижение абсолютного военного успеха. Во время войны такая инструментальная рациональность скрепляется с ценностной рациональностью, то есть идеологией, поскольку общество, оказавшееся в состоянии тотальной войны, имеет всеобъемлющую цель – победа над врагом – и связанные с ней общие ценности. Если в мирное время общей конечной цели не существует, поскольку социальные и индивидуальные субъекты преследуют свои собственные цели, то в военное время ценности и интересы выдвигает на передний план организационная и идеологическая власть: действия всего общества должны управляться единой целью. Огромное число смертей на современных полях сражений, эффективность массового истребления посредством политики геноцида и применение беспрецедентных «коэффициентов потерь» в войнах XX века – все это свидетельствует о том, что в вопросах массовых убийств современное национальное государство не имеет себе равных среди своих исторических конкурентов. Ни одно другое политическое образование не имело в своем распоряжении столь мощных организационных средств для принуждения людей к достижению единой военной цели и не могло использовать настолько изощренные механизмы для идеологического обоснования такой цели.