Основные идеалы французской и американской революций, такие как свобода, равенство, братство и стремление к счастью, кажутся сегодня настолько очевидными и неоспоримыми, что часто забывается тот факт, что почти всеобщее признание их ценности обусловлено не столько логической и этической привлекательностью, сколько штыками и пушками французской и американской армий. Перечисленные ценности эпохи Просвещения были не только изначально учреждены путем насильственных революционных восстаний, что сразу же сделало их противоречивыми, но и впоследствии оказались связаны с применением еще большей жестокости, поскольку революционеры поставили перед собой задачу навязать эти идеи остальному миру с помощью оружия. Если новая Французская республика с 1792 года начала почти непрерывную двадцатилетнюю войну, включая беспощадное подавление внутренних контрреволюционных движений в Вандее и Бретани, то новая Американская республика в значительной степени также опиралась на принуждение и военные действия в территориальном завоевании Североамериканского континента. Многие французские революционеры считали войну неизбежной, утверждая, что если революция не будет распространяться за пределы Франции, то она неизбежно будет задавлена. Как выразился депутат Национального собрания от жирондистов Верньо, «Наша революция вызвала острейшую тревогу у всех коронованных особ Европы; она показала, как можно уничтожить деспотизм, который их поддерживает. Деспоты ненавидят нашу Конституцию, потому что она делает людей свободными и потому что они хотят царствовать над рабами» (Forrest, 2005: 59). В этом контексте «право на ношение оружия» стало трактоваться как еще одно право свободного гражданина, что способствовало созданию новой гражданской армии.

Главным наследием Французской республики стала огромная армия, созданная на основе военного призыва всех годных к службе мужчин. «Levée en masse decree»[51] 1793 года позволил создать вооруженные силы численностью 983 000 человек (Keegan, 1994: 352). Хотя вновь набранные офицеры и солдаты изначально были движимы революционными идеалами, их долгосрочное подчинение было обеспечено беспрецедентным потенциалом социальной мобильности и новыми организационными механизмами. Как показывает Линн (Lynn, 1990: 168–9), менее чем за пять лет структура офицерского корпуса изменилась до неузнаваемости: если в 1789 году 90 % офицерского корпуса составляли дворяне, то к 1794 году их представительство сократилось до 3 %. Военный успех этой армии был обусловлен отчасти огромным количеством солдат, отчасти рационализмом меритократических принципов, на которых она была построена (что открывало возможности быстрого социального продвижения для талантливых людей скромного происхождения), но главное – мощной социальной организацией, созданной молодым французским государством[52].

Массовая мобилизация не только ориентировалась на народную приверженность революционным идеям, но и предусматривала применение мер принуждения. Ее механизм опирался на обязательность заполнения локальных квот, что, как правило, достигалось на местах с большим трудом и с использованием жребия (Forrest, 2005: 64). Выдающиеся победы революционных армий во время наполеоновских войн были связаны не столько с харизматическим авторитетом и интуитивным военным гением Наполеона, сколько с его собственной и государственной способностью мобилизовать и координировать огромное количество солдат. Жесткая административная машина французского государства была способна отслеживать, контролировать, подавлять и жестоко наказывать не желающих служить новобранцев и потенциальных дезертиров. Как отмечает Форрест (Forrest, 2005: 65), «Визиты жандармов, неотвратимые наказания мэров, расквартирование солдат в домах несговорчивых родителей – все это являлось неотъемлемой частью процесса вербовки». В результате наполеоновские армии стали самыми многочисленными вооруженными силами, которые когда-либо знал мир, и в период с 1800 по 1814 год насчитывали ошеломляющее количество солдат – два миллиона. Настоящее мастерство заключалось в том, чтобы превратить эту относительно аморфную массу людей в эффективную военную машину, и именно в этом Наполеон проявил себя с наилучшей стороны.

Кое-какие организационные усовершенствования были проведены еще во времена Директории: создание постоянного генерального штаба; формирование высококвалифицированного офицерского корпуса; применение батальонов, которые хорошо управлялись и которые можно было объединять в более крупные подразделения (бригады, дивизии и корпуса), не теряя при этом гибкости на поле боя. Хотя вклад Наполеона в развитие тактики ведения боя был минимальным, он, несомненно, являлся мастером организации, способным быстро развертывать, перебрасывать и координировать крупные подразделения на поле боя. Новая организационная модель, которая в итоге была взята на вооружение большинством европейских армий, на протяжении последующих 150 лет сочетала в себе централизованное верховное командование с высоко децентрализованной и легко адаптируемой полковой структурой (Howard, 1976: 83).

Поскольку армии – это прежде всего бюрократические машины, слом организационного порядка в стане противника является ключом к победе в сражениях. Как справедливо утверждает Коллинз (Collins, 1989: 366), «Именно социальная организация, а не физические тела и материальное оборудование, является главной военной целью. Армии сражаются не для того, чтобы убивать солдат, выводить из строя вооружение и захватывать позиции врага, а для того, чтобы уничтожить его способность к сопротивлению. Организация – это и средство, и цель войны». Наиболее сильной стороной наполеоновского командования следует признать способность группировать в одном месте огромное количество солдат, а затем быстро и решительно разрушать организационную структуру противника: французские войска «научились быстро перестраиваться в колонны, что позволяло сосредоточить большое количество войск на ограниченном участке поля боя». На протяжении всего периода наполеоновских войн быстрое чередование построений между шеренгами и колоннами оставалось центральным аспектом французской военной техники, при этом колонны использовались как для устрашения противника, так и для проведения внезапных атак с флангов (Forrest, 2005: 69)[53].

Аналогичным образом секрет создания мощного военного потенциала Пруссии на протяжении XIX века, благодаря которому это маленькое государство сумело собрать большую по численности и более эффективную армию по сравнению со своими гораздо более крупными соседями, заключался в ее организационной мощи[54]. Состоявшая из призывников прусская армия была разделена на корпуса и дивизии, которые комплектовались по территориальному принципу и представляли собой самодостаточные подразделения. Обязательная краткосрочная военная служба по призыву существовала с 1814 года, но при Вильгельме I в 1858 году она подверглась жесткой реорганизации. В результате к 1866 году каждый гражданин был обязан отслужить три года в армии, четыре года в резерве и пять лет в ландвере (French, 2005: 78). Все военные мероприятия инициировались, планировались, регулировались и тщательно координировались прусским генеральным штабом, который «поставил войну на научную основу, сделав ее объектом административного планирования и профессиональной экспертизы» (Howard, 1976: 101). Появление железных дорог и телеграфа означало отказ от складирования продовольствия и припасов вблизи линии фронта, что позволяло повысить мобильность воинских подразделений, упростить и ускорить передачу приказов сверху вниз и сделать сражения более продолжительными. Тот факт, что Пруссия построила свою сеть железных дорог с учетом существовавших и потенциальных линий фронта, является еще одним доказательством того, что она была «не столько государством, обладавшим армией, сколько армией, обладавшей государством» (Howard, 1991: 52). Кроме этого, данный подход означает, что эффективность прусской армии была глубоко укоренена в ее способности использовать новые технологии для дальнейшего укрепления своего организационного превосходства. Именно это организационное превосходство – способность мобилизоваться и нанести удар гораздо быстрее, чем противник, – обеспечило ей победу во франко-прусской войне 1870 года. Строгая дисциплина в рядах прусских солдат была основана на особой этике службы, «пруссачестве» (Preussentum), «которая выражалась в соблюдении жесткой иерархии и подкреплялась протестантизмом» (Howard, 1991: 52). Помимо этого, высокий уровень дисциплины достигался постоянной муштрой, а также страхом и послушанием. Как недвусмысленно заявил Фридрих II, «Солдат должен бояться своего командира больше, чем врага» (Andreski, 1968: 188)[55].

Итоги франко-прусской войны со всей ясностью показали, что время небольших профессиональных армий с их длительным сроком службы окончательно прошло. В результате прусская система подготовки хорошо обученных солдат из призывников, несущих срочную службу, поддерживаемая резервистами и управляемая экспертным генеральным штабом, стала примером для вооруженных сил всех стран Европы. Переход к обязательной военной службе с большими регулярными армиями потребовал дальнейшего расширения и бюрократизации государства, поскольку теперь оно стало главной организующей силой, ответственной за содержание армий (включая питание, вооружение, оплату, обмундирование, обеспечение жильем, обучение и снабжение войск). Как следствие, военные расходы выросли колоссально: в период с 1874 по 1896 год Германия увеличила свои расходы на оборону на 79 %, Россия – на 75 %, Великобритания – на 47 %, а Франция – на 43 % (French, 2005: 82).

Для финансирования столь дорогостоящих армий государствам пришлось разрабатывать более разветвленные и действенные фискальные системы, способные наполнить бюджет, что также подразумевало увеличение штатов государственной администрации. Если начало XIX века характеризовалось продолжительными войнами и, как следствие, государственные финансы формировались под влиянием постоянно растущих военных потребностей, то длительный европейский мир, наступивший после 1870 года, позволил стабилизировать военные расходы, но на очень высоком уровне. Современное бюрократическое национальное государство возникло как непредвиденный и, в некоторых отношениях, даже побочный результат интенсивных и дорогостоящих процессов, связанных с содержанием вооруженных сил. По словам Тилли (Tilly, 1985: 172), «увлечение власть предержащих всем, что связано с войной, волей-неволей вовлекало их в извлечение ресурсов для ведения войн из карманов населения, которое они могли контролировать, а также в содействие накоплению капитала теми, кто мог помочь им занимать и тратить. Ведение войн, сбор необходимых для этого ресурсов и накопление капитала в своем взаимодействии формировали европейские государственные системы». Увеличение размеров военного аппарата влекло за собой и постоянное увеличение размеров и масштабов государственной бюрократической машины: чем выше становились затраты на военные нужды, тем более возрастала «организационная нагрузка», как это хорошо видно на примере Пруссии. По мере того, как государства в процессе увеличения своей военной мощи демонстрировали институциональный, организационный и инфраструктурный рост, они получали возможность монополизировать применение насилия в пределах своих границ. Таким образом, определение государства Вебера (Weber, 1968: 54), которое связывает административное правление с монополией на законное применение силы на обозначенной территории, на самом деле является описанием современного национального государства, достаточно бюрократизированного, инфраструктурно мощного и обладающего принудительной силой для того, чтобы обеспечивать соблюдение установленных им законов в пределах своих границ.

Появление внутри национальных границ столь мощных структур также во многом связано с произошедшими технологическими и организационными изменениями, которые иногда называют «второй военной революцией» (Hirst, 2001: 7) или «революцией в военном деле» (Herwig и др., 2003: 412). Несмотря на то, что технологический прогресс продолжался на протяжении XVII, XVIII и начала XIX века, вторая половина XIX века ознаменовалась впечатляющим прорывом, изменившим характер военных действий. С открытием и массовым производством пароходов, электрического полевого телеграфа, железных дорог, автоматического оружия, пулеметов, взрывчатки, консервов и колючей проволоки война вступила в новую, индустриальную фазу. Что особенно характерно для этого периода, так это усиленное структурное слияние науки, техники, промышленности и бюрократической администрации. Как только полезность конкретного научного открытия становилась очевидной и государство, а также крупные корпорации проявляли заинтересованность в его внедрении в массовое производство, это часто вызывало цепную реакцию, когда одно изобретение приводило к другому. Появление парового двигателя кардинальным образом изменило сферу сухопутного и морского транспорта, поскольку новые пароходы и поезда оказались гораздо более быстрыми, надежными и в конечном счете более дешевыми средствами доставки войск к линии фронта. Фактически возможность относительно быстрой переброски войск к государственной границе и привела к возникновению концепции «фронта», положив конец долгим и изнурительным маршам, отдельным стычкам и крупным сражениям на открытом пространстве (Giddens, 1985: 224).

В то время как железнодорожный бум повысил скорость передвижения в три раза, увеличил грузоподъемность и позволил быстро перебрасывать резервы к линии фронта, пароходы полностью изменили межконтинентальную коммерцию, которая составляла основу военной мощи государств. Быстрое совершенствование транспортных средств потребовало технологических инноваций в области связи для координации передвижения полков. Поскольку телеграфные кабели сначала протянулись к линиям фронтов, а позже смогли преодолеть и расстояния между континентами (с 1870-х годов появились каналы телеграфной связи с Азией и Америкой), европейские имперские державы теперь могли контролировать передвижение своих флотов и армий по всему миру. Таким образом, телеграф также послужил средством дальнейшей централизации военного командования, поскольку он «сделал возможным стратегическое, а значит, и политическое руководство и значительно сузил сферу местного военного контроля» (Hirst, 2001: 27). Позднее изобретение и массовое применение радиосвязи во время Первой мировой войны сделало такую централизацию еще более жесткой. Благодаря повсеместному распространению газет, росту грамотности населения и присутствию журналистов на фронтах широкая общественность впервые в истории получила возможность оперативно получать информацию о событиях, происходящих на полях сражений. Например, подробное описание в газетных репортажах событий Крымской войны 1854–1855 годов (Howard, 1976: 98–99) вызвало большой интерес и возникновение дискуссий в среде британской общественности, которая таким образом оказалась вовлечена в военные дела[56].

Радикальные преобразования в области транспорта и связи сопровождались революционными изменениями в производстве вооружений. Ключевым событием стало применение промышленных технологий массового производства, стандартизации и взаимозаменяемости деталей. Открытие и широкое распространение пули и винтовки Минье, способной вести прицельный огонь на расстояние до 1000 метров, расширило зону поражения на передовой со 100 до 500 метров, а также дало толчок дальнейшим военным открытиям (Hirst, 2001: 28). «Бессемеровская» и «американская» системы производства опирались на полуавтоматические станки для выточки деталей оружия по заданным формам, что обеспечивало исключительно высокую производительность: «Если в конце 1840-х годов Николаусу фон Дрейзе потребовалось бы тридцать лет неустанного труда, чтобы вооружить своим новым “игольчатым ружьем” 320 000 солдат прусской армии, то Антуан Альфонс Шассепо после 1866 года сумел всего за четыре года произвести миллион своих знаменитых казнозарядных винтовок для французской армии» (Herwig и др., 2003: 413). Одни и те же промышленные методы и технологии, такие как конвейер, механизация, стандартизация, точные измерения и строгое разделение труда, использовались как для военных, так и для мирных целей: система эффективности промышленного производства в равной степени применялась к изготовлению револьверов Кольта, швейных машин Зингера и сельскохозяйственной техники Маккормика (Hirst, 2001: 28). Однако важно подчеркнуть, что эти промышленные технологии возникли и были разработаны в первую очередь для военных целей. Как справедливо заметил Вебер (Weber, 1968), именно рационализация и бюрократизация военной сферы породили административную власть современных национальных государств. То, что начиналось как новая дисциплинарная этика, закончилось структурной рационализацией всего социального порядка. Начиная со второй половины XIX века наука, технология, административная организация и военная мощь национальных государств стали настолько интегрированными и взаимозависимыми, что теперь практически невозможно представить их функционирование независимо друг от друга.

Эти изменения проявлялись и в процессе превращения военных в государственных служащих. Обновленные вооруженные силы тяготели к отказу от экстравагантных и в основном ритуальных черт ведения войны, таких как использование ярких элементов в одежде, почитание индивидуального воинского духа, проявление личного героизма и сохранение характера традиционных поединков, которые действовали в ущерб боевой эффективности и бюрократической дисциплине. Вместо триумфального преподнесения индивидуальных проявлений храбрости и братания с толпой акцент был перенесен на обеспечение безликости солдат, одетых в одинаковую форму и размещенных в казармах вдали от взглядов гражданских лиц. Как подчеркивает Гидденс (Giddens, 1985: 230), с одной стороны, «в армии, если рассматривать ее как организацию, униформа выполняет ту же дисциплинирующую функцию, что и в других учреждениях закрытого типа [тюрьмах, больницах, полицейских участках, школах и т.д.], помогая лишить человека тех индивидуальных черт, которые могут мешать работе рутинизированных моделей повиновения». С другой стороны, униформа отличает гражданских лиц от военных, однозначно указывая на то, кто именно «относится к специалистам по применению средств насилия». Профессионализация армии, начавшаяся в XVII веке с появлением первых военных училищ и подготовленных профессиональных офицеров, достигла своего апогея в конце XIX – начале XX века. С этого момента вооруженные силы стали управляться высокоспециализированными профессионалами, которые проходили длительную институционализированную подготовку, были отделены от остального общества, имели четко выстроенную систему продвижения по службе, основанную на навыках и опыте, руководствовались строгой системой абстрактных правил, подчинялись обезличенному иерархическому порядку, при котором границы власти определяются местом в иерархии, были отделены от собственности на средства производства и состояли в профессиональных отношениях, строго регламентированных письменными техническими правилами. Другими словами, современные военные стали воплощением веберианской бюрократии.

Как только данный процесс кумулятивной бюрократизации насилия набрал полный ход, государства, которые не успели к нему приспособиться, начали проигрывать войны и в итоге дорого заплатили за свою отсталость человеческими жизнями. Например, во время Гражданской войны в США лобовые атаки войск Конфедерации в сражениях при Малверн-Хилле в 1862 году и Геттисберге в 1863 году закончились массовой гибелью наступавших, поскольку они были встречены шквальным огнем из винтовок Минье, которыми были вооружены солдаты армии Союза. При Малверн-Хилле генерал Ли потерял 5000 солдат за два часа, а при Геттисберге потери армии генерала Пикетта менее чем за час составили 7500 человек. Аналогичным образом во время Крымской войны в 1854 году русский генерал Меншиков возглавил атаку под Инкерманом против британской пехоты, вооруженной винтовками, и потерял 12 000 солдат за один день боев (Hirst, 2001: 28; Herwig и др., 2003: 415). Дальнейшее совершенствование вооружений, включая изобретение и массовое производство заряжающихся с казенной части ствола пушек, пулеметов, а также открытие бездымного пороха и бризантных взрывчатых веществ (лиддит, кордит, мелинит), способных быстро сгорать и беспрецедентно увеличивать дальность стрельбы из всех видов оружия, беспрецедентно повысило смертность на поле боя (Howard, 1976: 103). Пулемет стал мощным символом новой индустриальной эпохи – высокоэффективным промышленным оружием, созданным для массовых убийств. Его соответствие сущности современности подчеркивалось отчуждающим и дегуманизирующим характером применения: это было оружие, которое, управляясь невидимым анонимным солдатом, стреляло со значительного расстояния по другим многочисленным и таким же безликим солдатам противника. Пулемет стал олицетворением структурного неравенства между машиной и отдельным человеком, поскольку он позволял одному солдату убить тысячи других. В центре внимания оказалась промышленная эффективность, при которой количество смертей существенно превосходило качество борьбы. Пулемет разрушал все традиционные военные кодексы, основанные на справедливости, сочувствии к сослуживцам, героизме на поле боя и дуэльном характере поединков, то есть все то, что было характерно для досовременных времен. Это идеальный символ инструментальной рациональности, доведенной до логического завершения, инструмент, лучше всего подходящий для «абсолютной войны» Клаузевица, оружие, которое избавлено от любых эмоциональных или ценностно-рациональных представлений о ведении войны. Иными словами, пулемет стал истинным воплощением бюрократизации насилия в современную эпоху.

В отличие от своих традиционных аналогов, современные общественные порядки четко отделяют войну от других форм коллективного насилия: в то время как ранение или убийство согражданина является тяжким и сурово наказуемым преступлением, уничтожение большого количества солдат противника во время войны рассматривается как пример исключительного героизма. Кумулятивная бюрократизация насилия – это исторический процесс, который в конечном итоге привел к четкому институциональному разделению между внешними и внутренними формами насилия. Если в досовременном контексте организационные полномочия государств были весьма ограничены в способности держать под контролем большие пространства, которые номинально находились под их властью, то с ростом инфраструктурных возможностей современные государства оказались в состоянии контролировать практически каждый участок своей территории. Как следствие, традиционным правителям не было смысла отличать крестьянские восстания, бандитизм, пиратство, мародерство и локальные восстания от военных вызовов, бросаемых им различными дворянами и вольными городами, или даже от мировых войн, поскольку у них не было для этого никаких организационных средств. Напротив, современные национальные государства, получив практически универсальную монополию на легитимное применение насилия, смогли полностью контролировать свои территории и осуществлять на них полицейский контроль, тем самым однозначно определяя, что является внешним, а что относится к внутреннему насилию. Таким образом, как справедливо отмечает Гидденс (Giddens, 1985: 188), государствам удалось умиротворить свои внутренние политические и социальные арены, перенеся «санкционирующие возможности государства с явного применения насилия на повсеместное использование административной власти для поддержания своего правления». Однако внутреннее умиротворение, предполагающее криминализацию любого насилия, кроме легитимизированного государством, означало также перенос насилия за пределы национальных государств. Иными словами, несмотря на распространенное мнение о том, что современные социальные порядки менее жестоки по сравнению с «темными веками», современность структурно гораздо более жестока, чем любая предыдущая эпоха, не в последнюю очередь потому, что обладает гораздо более мощными организационными средствами для применения насилия. При этом в большей степени это насилие имело именно внешнюю, а не внутреннюю направленность, проявляясь прежде всего в войнах и завоеваниях, а не в криминальных убийствах или антигосударственных вооруженных восстаниях. Как эмпирически доказывают Виммер и Мин (Wimmer и Min, 2006) на основе количественного анализа 484 войн, произошедших за последние два столетия, большинство современных войн стали результатом институциональной трансформации государств – либо через включение более мелких политических образований в империи в XIX веке, либо через массовое возникновение национальных государств в XX веке. Поскольку современные войны связаны с конкурирующими проектами государственного строительства, большая часть насилия обречена оставаться за пределами государственных границ. Таким образом, с развитием современного порядка насилие не исчезает полностью, а видоизменяется и трансформируется в насилие, направленное вовне. Таким образом, современное национальное государство не уничтожает насилие; оно лишь способствует его преобразованию посредством экстернализации.

Бюрократизация насилия означает также, что оно становится более рационализированным и менее эмоциональным. Коллинз (Collins, 1974) утверждает, что большая часть коллективного насилия в современную эпоху представляет собой особую форму черствости – равнодушную жестокость. В отличие от традиционного мира, где пытки и нанесение увечий использовались для установления и укрепления индивидуального и группового положения в социальной иерархии, как подтверждение своего господства и социального статуса по отношению к противникам и неизбежно сопровождались эмоциональной вовлеченностью и некоторой степенью эмпатии между вовлеченными людьми, современное насилие гораздо более обезличено. Человек подвергается насилию, поскольку его действия представляют собой препятствие на пути к достижению определенной цели. Формальность и безличность современной армии в максимальной степени способствуют проявлению черствости и бездушия: регламентирование задач и обязанностей, иерархическая и сегментированная организационная структура бюрократической машины, а также личная отстраненность от своих жертв создают идеальную ситуацию для проявления равнодушной жестокости. Как указывает Коллинз (Collins, 1974: 433), «Бюрократическое насилие – это психологическая противоположность церемониальной жестокости патримониального общества; какими бы болезненными и ужасающими ни были его последствия, они являются эпифеноменом проводимой более общей политики». В бюрократическом мире насилие – не более чем рациональное (или в данном контексте наиболее рациональное) средство достижения цели. Поскольку современная война все больше полагается на технологии дистанционного управления (например, использование сверхвысотных бомбардировщиков, газовых камер, ракетных обстрелов), она способна обезличить насилие и максимально отдалить контакты между людьми, что делает равнодушную жестокость поистине необузданной. Однако важно помнить, что бюрократизация насилия, и в частности войны, включает в себя два различных формационных слоя: объективную рационализацию на институциональном уровне и субъективную рационализацию непосредственных исполнителей насильственных действий (Martin, 2005). Эти два процесса, несомненно, связаны и оказывают непосредственное влияние друг на друга, поскольку субъективное дисциплинированное поведение отдельного человека в конечном итоге требует рационализации институционального аппарата современного государства, и наоборот. В этой главе мы рассмотрели институциональную бюрократизацию насилия, но важно проанализировать и другую сторону медали – изменение субъективных представлений, идей, ценностей и практик в контексте войны и насилия. Другими словами, крайне важно рассмотреть процесс идеологизации насилия.