Философия эпохи Просвещения с ее твердой и бескомпромиссной верой в автономию личности, разум и прогресс стала родоначальницей многих новых идей. Однако особенно выделялась мысль, которой раньше редко уделялось серьезное внимание: войны и насилие – это не неизбежные и естественные условия существования, а продукты человеческих действий, и, являясь таковыми, они могут быть предотвращены. Как только эта идея постепенно вышла за пределы узкого круга интеллектуалов, начиная с XIX века она стала универсальной нормой для большинства человечества. Современный мир гордится тем, что не приемлет любые формы насилия над ближними и презирает войну как бесчеловечное и варварское проявление традиций ушедших в прошлое непросвещенных веков. Тенденция состоит в том, чтобы рассматривать «темные века» и другие исторические эпохи как жестокие и бессердечные, в то время как современность, в большинстве своем, воспринимается как эпоха растущей терпимости, диалога и мирного разрешения конфликтов. Ни одна серьезная политическая партия, организация или движение, и даже большинство экстремистских групп крайне правых или крайне левых взглядов открыто не пропагандируют убийства и не призывают к неспровоцированной войне. Тем не менее именно в эту эпоху случилось больше кровопролития, чем в любую другую за всю историю человечества. С начала современности резко возросло число человеческих жертв в войнах, а в XX веке этот показатель достиг своего пика. Как было описано в предыдущей главе, уровень смертности в результате военных действий начал расти примерно со времен Тридцатилетней войны (1618–1648 годы) и значительно возрос в XVIII веке. Однако в XIX веке число погибших на войне еще более резко увеличилось, а XX век и вовсе зарекомендовал себя как столетие смертей. Как отмечают Холсти (Holsti, 1991) и Тилли (Tilly, 2003), при более чем 100 миллионах прямых жертв войн и до 200 миллионах погибших по причинам, связанным с военными действиями – голод, болезни, ранения и др., – этот век многократно превзошел все предыдущие времена по числу человеческих потерь. Кроме того, по оценкам Манна (Mann, 2001a), до 120 миллионов человек погибли в результате геноцида и применения политики этнических чисток. Более того, согласно статистическому анализу Уильяма Экхардта (Eckhardt, 1990, 1992: 272–3), за последнюю тысячу лет наблюдался драматический кумулятивный рост числа жертв различных войн: если в X и XI веках таких жертв было всего 60 000, то в XII и XIII веках эта цифра возрастает до 539 000; в XIV и XV веках – до 1 379 000, а в XVI и XVII – до 7 781 000 человек. Однако последние два столетия превосходят все предыдущие, поскольку число жертв военных действий возрастает до более чем 19 миллионов в XIX и до 111 миллионов в XX веке. Проще говоря, это означает, что на современную эпоху (последние три столетия) приходится 90 % всех военных потерь с момента появления войн в 3000 году до н.э. и до наших дней.

Современная эпоха также ответственна за изобретение и совершенствование множества средств, предназначенных для массового убийства, – от гильотины и пулемета до нервнопаралитического газа и ядерных бомб. Концентрационные лагеря, газовые камеры, электрические стулья и изощренные методы пыток – все это было создано в эпоху современности.

Хотя эпизоды массовых убийств случались на протяжении всей истории человечества, отличительной особенностью современной эпохи является то, что массовое истребление становится систематическим, организованным и распространенным в невиданных ранее масштабах, причем, как ни парадоксально, происходит это в то самое время, когда человеческая жизнь номинально признается высшей ценностью. Другими словами, налицо наличие внутреннего несоответствия между нормативной вселенной, которая дорожит человеческой жизнью и презирает войны и насилие, и параллельно существующей практикой убийств в исключительных и беспрецедентных масштабах. В отличие от когнитивного диссонанса Фестингера (Festinger, 1957), такое явление представляет собой действительно онтологический диссонанс, требующий ответа на вопрос: Как можно испытывать отвращение к убийству человеческих существ и одновременно терпеть и даже неявно поддерживать убийства, происходящие в столь огромных масштабах? Важно подчеркнуть, что это не (только) моральный, а прежде всего социологический вопрос, требующий социологического ответа. Хотя простого решения этой загадки не существует, ответ на нее следует искать в специфическом структурном взаимодействии между организационными и идеологическими силами, возникшими в эпоху модерна. Постоянно растущая социальная организация насилия и распространение современных идеологий составляют основу этого онтологического диссонанса.