Одна из сильнейших сторон Римской империи – опора на местную элиту в управлении завоеванными провинциями, федератами (foederati) – в момент, когда империя начала разрушаться, оказалась и одной из ее главных слабостей. Изнурительная персидская кампания 363 года н.э., катастрофическое поражение в готской войне в битве при Адрианополе в 378 году, которое часто описывают как самое страшное поражение римской армии со времен Канн 216 года до н.э. (Oman, 1968: 4), и резкий экономический спад – все это способствовало падению. Все попытки воссоединения восточной и западной частей империи были в конечном итоге подорваны постепенной «варваризацией» институционального краеугольного камня западного государственного устройства – ее армии. Как только крупные отряды «варварских федератов» стали использоваться «уже не в качестве вспомогательных подразделений под управлением имперских командующих, как это делалось раньше, а были включены в основные отряды в качестве союзных войск под руководством своих собственных лидеров» (Keegan, 1994: 288), римская армия, а вместе с ней и сама империя подверглись де-романизации, как в организационном, так и в протоидеологическом смысле[45]. Этот процесс привел к потере сплоченной силы, способной сохранить лояльность разрозненных конгломератов племенных образований, вторгавшихся на территорию Западной Римской империи.

Кроме того, с военной точки зрения битва при Адрианополе стала знаковой для наступления нового времени, поскольку в ходе этого сражения тяжелая кавалерия проявила себя как гораздо более мощная военная машина по сравнению с увядающей пехотой римлян. Как пишет Оман (Oman, 1968: 6), «После этой победы “готы” окончательно превратились в законодателей войны, родоначальников всех рыцарей Средневековья, положив начало тому господству всадников, которому суждено было продлиться тысячу лет». Хотя кавалерию на тот момент нельзя было считать новым изобретением, поскольку, восходя к ассирийским всадникам 600 года до н.э., она неоднократно появлялась на исторической сцене, но отсутствие возможности полностью контролировать лошадей сводило ее использование к второстепенным функциям, таким как охрана отрядов пехоты. За явным исключением воинов кочевых племен от Аттилы и Чингисхана до Тамерлана, большинству армий оседлого населения пришлось ждать изобретения седла и стремян, чтобы тяжелая кавалерия могла быть использована в качестве серьезного инструмента при ведении боевых действий[46].

Долговечность восточной части Римской империи, позже ставшей известной как Византия, во многом объясняется ее способностью прибегнуть к использованию альтернативной модели социальной организации и протоидеологии.

Византийское государство не только сделало ставку на кавалерию в качестве основного рода войск для ведения войн, но и внесло радикальные изменения в военную и административную организацию. В отличие от своего западного аналога, Византийская империя была гораздо более централизованной, а император брал на себя роль абсолютного правителя, освященного теорией божественного происхождения. Основанное на судебном праве гражданское управление значительно усилилось в конце VIII века, когда служители церкви, сакелларии, стали выступать в качестве главных администраторов государства. Важность военного дела стала заметна с формированием новой региональной системы при императоре Констанции II. Отдельные административные и военные единицы (тематы) управлялись военными наместниками, стратегами, что подчеркивало военный характер государственной бюрократии. Хотя в терминах Вебера (Weber, 1968: 1013) такую форму управления следует отнести к патримониальной, при которой власть зависит от воли императора, а не принадлежит назначаемым должностным лицам, для своего времени это была довольно эффективная и сложная модель административного управления. Она предусматривала разделение сфер ответственности между различными органами и даже сыграла важную роль в создании первого в истории агентства, целью которого был сбор внешней разведывательной информации, – «Бюро варваров» (Antonucci, 1993). Социальная значимость такого подхода к административному управлению стала особенно очевидной в VIII и IX веках, когда государственная служба приобрела настолько высокую важность, что прокладывала прямой путь к аристократическому статусу (Angold, 2001; Neville, 2004; Mango, 2005).

Военная реформа империи помогла создать эффективную и дисциплинированную армию и флот. На протяжении почти пяти веков (с седьмого по одиннадцатый) ее вооруженные силы были самыми мощными и наиболее организованными в мире (Dupuy и Dupuy, 1986: 214). Помимо того, что Константинополь был защищен непреодолимыми стенами (до XI века), империя также могла похвастаться сильной экономикой, процветающим крестьянством и эффективной системой налогообложения, что способствовало созданию мощной и успешной военной машины. Тем не менее система тематов содержала в себе семена саморазрушения, поскольку способствовала росту аристократии, которая в конечном итоге стала доминировать в армии и дестабилизировала центральную власть. Как только система тематов рухнула (в XI веке), империя была вынуждена все больше полагаться на профессиональные войска, тагматы, которые в значительной степени были укомплектованы за счет иностранных наемников и уже не являлись столь же надежными, как солдаты ранней Византии.

Помимо обладания административной и военной мощью, Византийская империя стала первым государством, полностью принявшим христианство в качестве нормативистской, то есть поддерживаемой государством, протоидеологии. Особую роль в этом сыграл Юстиниан I (527–565 годы н.э.), который своими реформами кодифицировал и ввел в действие римское право на всей территории империи, восстановил церковное и, следовательно, политическое единство внутри государства и, что самое главное, закрепил ортодоксальную христианскую доктрину в качестве основы Византийской империи. Его законодательные реформы регулировали практически все аспекты повседневной жизни и были связаны исключительно с христианскими вероучениями (например, обращение в христианство, крещение, отправление таинств, монашеская жизнь и т.д.). Православное христианство являлось не просто официальной государственной религией, оно глубоко проникло в повседневную жизнь простого населения и направляло ее. Большинство византийских городов напоминали укрепленные и находящиеся под церковным управлением религиозные общины, где преобладала и высоко ценилась монашеская жизнь, а в народном восприятии практически не существовало качественного различия между Императорским Двором и Царством Небесным. Как подчеркивает Манго (Mango, 2005: 151, 219), «византийцы представляли себе Бога и Небесное Царство как значительно увеличенную копию Императорского Двора в Константинополе… Как вселенной монархически управляет Бог, так и человечеством управляет римский император». В центре внимания была не земная жизнь, а неизбежный конец света, за которым последует второе пришествие Христа и загробная жизнь. В общепринятом понимании протоидеологическая сложность религиозного послания в значительной степени игнорировалась. Вместо этого фокус народного внимания был смещен в сторону почитания икон как упрощенных изображений любимых святых, Девы Марии и Христа.

Небольшим королевствам, возникшим на руинах Западной Римской империи, изначально не хватало той институциональной и протоидеологической мощи, которая была характерна для ранней Византийской империи. После нескольких столетий разрушительных междоусобиц между королевскими домами и массового обращения в христианство династии Каролингов удалось утвердиться в качестве доминирующей политической и военной силы в западной части континента. Коронация Карла Великого папой Львом III в 800 году с присвоением ему титула Imperator Romanorum («император римлян») стала символическим переломным моментом, означавшим конец геополитического хаоса на западе и появление новой державы, способной бросить вызов Византии как в военном, так и в протоидеологическом смысле. Система правления Каролингов во многом опиралась на сочетание германской традиции личной преданности и взаимной лояльности вождя-воина и его приближенных (Gefolgschaft) с римской практикой, получившей название прекарий: чтобы обеспечить ресурсы, необходимые воинам в мирное время (когда возможности для грабежа соседей были ограничены), король вознаграждал лучших воинов передачей им в аренду земли. Таким образом, военная служба вассалов была связана с владением землей, предоставленной сеньором, а относительное постоянство этих отношений освящалось церковной доктриной верности (Poggi, 1978: 18–30; Keegan, 1994: 284–5).

Такое долгосрочное соглашение стало основой феодализма, который, хотя и был анархичной и слабой системой правления с пересекающимися и перекрещивающимися слоями власти, в конечном итоге оказался наиболее плодотворной структурной средой для драматических социальных изменений, которые навсегда изменили Европу и, следовательно, весь остальной мир. Как указывал Вебер (Weber, 1968), рождение институциональной рациональности и бюрократической организации, которое должно было произойти позже, имело прочную связь с военным характером феодализма. Феодальные королевства строились на договоре о военной службе между правителем и его вассалами. Что в конечном итоге отличало Византийскую империю от Западной Европы, так это феодальная система вассалитета. Будучи сверхцентрализованной и патримониальной, Византия изначально была гораздо более успешной в экономическом и военном отношении, чем хаотичный мир племенных конфедераций, возникших на Западе. Однако многополярная структура власти небольших западных королевств со временем оказалась более выгодной для постепенной рационализации социальной жизни и расширения договорных отношений в торговле, банковском деле, гражданских отношениях и политической жизни. Ключевым отличием здесь был характер отношений между правителями и теми, кто составлял основу их армий: если в патримониальном мире Византийской империи аристократия всегда оставалась зависимой от императора, то западная феодальная анархия создавала условия для взаимной зависимости между сеньором и его вассалами. Тот факт, что ни один король, принц, граф или епископ не обладал достаточной властью, чтобы установить абсолютное господство над другими правителями, означал, что структурная автономия различных политических акторов, которая в конечном итоге и помогла создать современные национальные государства и гражданское общество, коренилась не в силе, а в слабости такого социального порядка. Более того, поскольку вассалы являлись не бесправными жертвами прихоти королей, а весьма независимыми социальными агентами, правителям приходилось добиваться их лояльности как материальными (наделение землей), так и идеологическими (статусная иерархия) средствами. В то время как правители не могли вести успешные войны и защищать свое королевство без военной помощи своих вассалов, вассалы требовали от правителей защиты, земельных пожалований и социального признания. Ситуация усложнялась еще и тем, что существовавший феодальный порядок допускал наличие множества пересекающихся сетей власти, в которых вассал должен был присягать на верность различным королям, графам и епископам, в то время как сами они выдвигали конкурирующие политические претензии на одни и те же участки территории (Beeler, 1971; Herwig et al., 2003).

То, что феодализм являлся в первую очередь военным укладом, отчетливо видно на примере модели социального расслоения, когда небольшое число тяжеловооруженных конных рыцарей полностью доминировало над остальным населением, состоявшим из крепостных крестьян и прослойки городских ремесленников. Социальный ранг определялся не степенью индивидуальной свободы или личным богатством, а наличием рыцарского звания (Hintze, 1975). Рыцарство представляло собой образ жизни, который, с одной стороны, предполагал владение серьезной и затратной военной подготовкой, дорогостоящим оружием и военным снаряжением, качественными лошадьми, а с другой – указывал на наличие особого социального статуса, санкционированного королями и церковными церемониями; кроме того, он подразумевал соблюдение рыцарского этикета, прославлявшего добродетели мужества, чести и достоинства. Как отмечает Макнилл (McNeill, 1982: 20), ставка на тяжеловооруженную кавалерию «представляла собой историческое повторение того воздействия, которое произвело появление колесниц на социальные и политические структуры примерно восемнадцатью столетиями лет ранее», поскольку «превосходящая сила оказалась сосредоточена в руках нескольких хорошо экипированных и обученных людей», что позволило превратить монополию на насилие в политическое, экономическое и культурное господство рыцарей.

Несмотря на то, что христианство играло на Западе ту же роль, что и в Византии, выступая в качестве доминирующей нормативной протоидеологии, разный геополитический контекст двух регионов определял существенные социальные различия. Если в Византийской империи религия в значительной степени накладывалась на государственное управление, тем самым непосредственно укрепляя его и создавая монополистическую ситуацию, то маленькие и анархичные западные королевства, пытаясь доминировать друг над другом, были вынуждены бороться еще и за свою легитимность, которую могла обеспечить только церковь. Как убедительно доказывают Зомбарт (Sombart, 1913) и Холл (Hall, 1985), невозможность создания крупномасштабной и единой империи в западной части Европейского континента и относительно перманентное пребывание небольших государств в состоянии войны между собой, при котором церковь выступала в качестве независимого посредника, привели к возникновению необходимых условий для масштабных социальных преобразований и последующей модернизации европейского континента. Тот факт, что эти государства разделяли один и тот же нормативный универсум (протоидеологию христианства), в определенной степени способствовал предотвращению эскалации мелких конфликтов и войн, но их регулярное и частое возникновение послужило толчком к постепенным социальным изменениям в экономике, политике и технологиях, поскольку монархи в конечном итоге должны были вступать в переговоры с формирующимся внутренним гражданским обществом. Вебер (Weber, 1968) убедительно показал, что только западноевропейские города обрели полную автономию, включая собственные правительства, армии, а также финансовые и банковские структуры. Таким образом, постоянное давление внешней военной угрозы имело первостепенное значение для того, чтобы заставить феодальных правителей сотрудничать со своими зарождающимися гражданскими обществами. Другими словами, военное соперничество между небольшими государствами, которые все являлись частью более крупной протоидеологической вселенной, сыграло важную роль в развитии противоречивых отношений внутри этих обществ, что впоследствии окажется решающим фактором для зарождения современного национального государства.

Хотя феодальная Европа почти постоянно пребывала в состоянии войны, подавляющее большинство этих войн были малозаметными, характеризовались малым числом жертв и небольшим количеством действительно крупных сражений. Поскольку рыцари составляли ядро всех средневековых войск, армии были небольшими, но их содержание обходилось довольно дорого. Как правило, они предпочитали не вступать в прямые масштабные столкновения, что превращало регулярные войны не более чем в грабительские экспедиции[47]. Несмотря на распространенное представление о том, что в крестовых походах принимали участие огромные армии, которые несли значительные боевые потери, самая большая армия, когда-либо собранная для защиты Иерусалима (в 1183 году), насчитывала менее 15 000 воинов (Beeler, 1971: 249–50), и подавляющее число смертельных случаев было связано не с боями, а с болезнями и истощением, настигавшим отряды по пути в Святую землю, либо являлось результатом неизбирательных убийств мирных жителей и пленных. Так, например, не выжили 80 % из тех, кто отправился в Первый крестовый поход в 1096–1097 годах (Tyerman, 2004: 147).

Общее число воинов, участвовавших в Первом крестовом походе, составило около 12 000 человек, из которых менее 1300 являлись рыцарями; в знаменитой осаде Антиохии в 1097 году христианская армия численностью менее 3000 человек противостояла немногим более многочисленным мусульманским войскам (Herwig и др., 2003: 164). Исход большинства феодальных сражений решался в результате одного главного штурма, «когда одна из сторон сигнализировала о поражении, укрываясь в безопасном замке» (Herwig и др., 2003: 146). После первого совместного натиска битвы быстро перетекали в одиночные поединки между рыцарями. Учитывая, что во главу угла ставилась, прежде всего, личная честь и репутация, «в феодальной Европе не существовало представления о коллективной дисциплине, поскольку этому противостоял сам дух наследственного воинского сословия» (Herwig и др., 2003: 148). Одна из характерных особенностей феодальных войн состояла в том, что во время отступлений погибало больше солдат, чем непосредственно в ходе сражений, поскольку бегство проигравших битву получалось крайне хаотичным, а лучники и пехотинцы уже не были защищены линией пикинёров (Mann, 1986). Как показывает Экхардт (Eckhardt, 1992: 85), «количество смертей, связанных с военными действиями, в древние времена, вероятно, не превышало 1 процента от числа произошедших после 1945 года».

Тот факт, что средневековые армии не отличались высокой военной дисциплиной и, как таковые, были довольно неэффективными на поле боя, напрямую связан с институциональной слабостью феодальных королевств, которые они представляли. До смешного малый штат государственных служащих и крошечный доход от налогов при Генрихе II (1154–1189), которого считают одним из самых могущественных королей своего времени, хорошо это иллюстрируют. Общий годовой доход казны составлял около 22 000 фунтов стерлингов, а численность горстки придворных чиновников была лишь немногим более размера домов главных баронов и клириков. При этом бюджет королевского бюрократического аппарата «был меньше, чем у архиепископа Кентерберийского» (Mann, 1986: 418).

С точки зрения социологического интереса здесь прослеживается четкая связь между отсутствием социальной организации и малым числом жертв среди солдат в средневековых войнах. В то время как мощная военная организация Римской империи была способна поддерживать и сохранять мобильность крупных армий, заставляя большое количество людей сражаться и умирать, феодальный мир не имел структурных механизмов для навязывания дисциплины своим солдатам. Тот факт, что средневековые сражения были редкими, короткими и не особенно смертоносными, связан не столько с рыцарскими идеалами и джентльменским отношением к своим собратьям-дворянам, сколько с прямой структурной причиной – отсутствием эффективной социальной организации, которая могла бы заставить одних воинов яростно нападать на других.

Популярные представления о Средневековье, которое ошибочно называют «темными веками», наводят на мысль о процветании насилия. С этим периодом европейской истории прочно ассоциируются образы распятых на кресте осужденных, сожженных заживо женщин, якобы являющихся ведьмами, сваренных в кипятке вражеских солдат; а также изобретение и применение таких изощренных методов пыток, как выкручивание пальцев, сажание на кол, подвешивание вниз головой, снятие скальпов, поджаривание и кастрация. Хотя средневековая мораль допускала более жестокие формы насилия, чем в последующие эпохи, ужасный характер этих насильственных действий имеет тенденцию скрывать два важных факта. Во-первых, указанные методы были распространены не настолько широко, как принято считать. Пытки применялись в основном в ходе судебных и церковных расследований, в процессе дознания, поскольку считались законным способом получения признаний и показаний от подозреваемых. Например, самый печально известный связанный с пытками институт – испанская инквизиция – использовала эти жуткие методы довольно редко, и лишь 2 % всех арестованных подвергались длительным пыткам. В остальных случаях применялось тюремное заключение или другие формы наказания (Peters, 1989; Monter, 2003). Кроме того, вопреки сложившимся представлениям о, как правило, публичных формах применения насилия, с карнавальными массовыми казнями еретиков и преступников, большая часть жутких пыток и убийств совершалась в стенах замков и вдали от глаз широкой публики. Во многих случаях изгнание из деревни или города предпочиталось телесному наказанию и считалось более действенным способом наказания или социального устрашения.

Во-вторых, за ужасным характером таких насильственных действий скрывается низкая степень их смертоносной эффективности. Иными словами, показательная жестокость этих актов имеет мало общего с количеством убитых таким образом людей. Средневековое насилие служило скорее средством укрепления существовавшей иерархической социальной структуры этих обществ, причем одних из наиболее стратифицированных из когда-либо существовавших. Как указывает Коллинз (Collins, 1974: 422), «Пытки и унижения – это прежде всего сигналы, используемые в качестве угроз и подкрепления претензий на полное господство… Нанесение увечий и другие публичные наказания прежде всего наносят ущерб социальному имиджу человека и, соответственно, используются в первую очередь для поддержания межгрупповой стратификации».

Другими словами, средневековый мир отнюдь не отличался особенно масштабной жестокостью. Что касается военных потерь и всеохватывающего структурного насилия, то «темные века» на поверку оказываются не такими уж мрачными по сравнению с предшествующими им временами Римской империи и тем более с современностью. Если понимать военную эффективность как структурную способность мобилизовать большие группы людей на убийства и гибель ради достижения определенной политической/военной цели, то ее реализация зависит от двух центральных компонентов – всеобъемлющей идеологии и сложной социальной организации. За частичным исключением ранней Византийской империи, в данном историческом периоде европейской истории явно прослеживается присутствие только одного из двух указанных компонентов – общей протоидеологии христианства[48].