Несмотря на почти повсеместное распространение, война с исторической точки зрения является относительно недавно возникшим явлением. Если отбросить неодарвинистские взгляды, отождествляющие войну с агрессией и враждой, большинство социологов и археологов согласны с тем, что до конца палеолита и начала мезолита не существовало структурных условий для ведения войны. Хотя существуют явные разногласия по поводу точного определения времени появления войн в жизни человека, большинство согласно с мнением, что это явление возникло лишь в последние 10 000 лет развития человечества (Ferrill, 1985: 18–26; Keegan, 1994: 118–26; Kagan, 1995: 4; Herwig и др., 2003: 1–8; Otterbein, 2004: 11)[39]. Чтобы поместить эту дату в более широкий исторический контекст, можно сказать, что на протяжении 99 % времени своего существования Homo sapiens не имел опыта ведения войны. До эпохи мезолита люди в основном жили очень маленькими, изолированными, не ведущими оседлого образа жизни группами охотников-собирателей, племенами и другими родственными группами, численность которых редко превышала 500 человек (Mann, 1986: 43)[40]. Как показывает Картмилл (Cartmill, 1993), в то время как австралопитек не мог создавать орудия труда или оружие и большую часть своей жизни провел в страхе перед более крупными хищниками, для которых он был желанной добычей, его потомок Homo erectus являлся собирателем, а не охотником, и потому ему не требовалось никакого оружия. Примерно с 35 000 года до н.э. стали широко применяться рудиментарные виды оружия, такие как дубины и копья, но их использование по-прежнему ограничивалось почти исключительно охотой и убийством животных. Несмотря на наличие редких археологических свидетельств группового насилия, относящихся к более раннему периоду, как указывает Феррилл (Ferrill, 1985: 16), «вплоть до последних стадий палеолита» нет убедительных доказательств того, что «доисторические орудия труда или охотничье оружие вообще использовались против человека».

Только с развитием технологий, включая изобретение более сложного оружия (лука, булавы, пращи и кинжала), разработку стратегии и тактики ведения военных действий, боевые построения и возведение более мощных оборонительных укреплений, можно говорить о возникновении серьезных межгрупповых насильственных конфликтов, напоминающих войны (Reid, 1976; Ferrill, 1985). Социологически интересно то, что эти военные и технологические достижения появились на исторической арене в то самое время, когда человек начал заменять охотничье-собирательский образ жизни на оседлый сельскохозяйственный. Иными словами, не случайно, что масштабное коллективное насилие возникло вместе с неолитической революцией, когда на смену кочевым группам и племенам постепенно пришли постоянные человеческие поселения, в которых были одомашнены растения и животные, открыты и внедрены технологии земледелия и радикально изменен рацион питания (со смещением в сторону овощей и культивируемых зерновых). Все эти изменения имели прямые экономические и социологические последствия. Улучшение и стабильность рациона позволили резко увеличить численность населения планеты, которая в конце палеолита составляла не более 2–3 миллионов человек, а к началу бронзового века достигла, возможно, 100 миллионов (Keegan, 1994: 125; Guilaine и Zammit, 2005: 31). Наличие излишков продовольствия сыграло важнейшую роль в ускорении крупномасштабной торговли и развитии концепции земельной собственности, что способствовало формированию и расширению институтов социальной стратификации. Конец каменного века также ознаменовался зарождением социальной иерархии и медленным появлением политической и религиозной элиты. Все эти события привели к серьезным структурным изменениям, которые были необходимы для появления войны как социального института, – зарождению и расширению социальной организации. Данное направление развития сыграет решающую роль в дальнейшей истории, поскольку кумулятивное распространение организованного принуждения, наряду с началом идеологизации, сформирует характер современной жизни, какой мы ее знаем.

Однако утверждение, что война – это относительно недавнее изобретение, вовсе не означает, что мы тем самым соглашаемся с представлением о доисторических людях как о врожденно мирных существах. Руссоистский образ «благородного дикаря», который так или иначе воспроизводился, начиная с эпохи раннего Просвещения до романтического периода, и доминировал в социальных науках XX века, был в значительной степени опровергнут многими исследованиями, и наиболее убедительно – такими хорошо документированными антропологическими и археологическими работами, как Кили (Keeley, 1996), Оттербейн (Otterbein, 2004) и Гилен и Заммит (Guilaine и Zammit, 2005). Они ясно показывают, что ранние люди периодически проявляли жестокость и были склонны к убийствам. Как указывает Оттербейн (Otterbein, 2004: 18), «группы охотников-собирателей не отличаются внутренним человеколюбием. Уровень насилия высок, часто происходят казни убийц и ведьм». Однако, несмотря на прямую связь с убийствами и разрушениями, война – это нечто большее, чем отдельные случаи убийства, вражда и воинственность. Кили, Оттербейн, Гилен и Заммит указывают не на то, что войны были распространены до появления цивилизации, а лишь на то, что убийства и насилие существовали и до античности. Многие социобиологи и другие авторы, настаивающие на том, что войны существовали всегда, склонны объединять индивидуальные убийства или почти любую насильственную смерть с военными действиями. Например, пытаясь обосновать свое утверждение о существовании «доисторической войны», Кили (Keeley, 1996) иногда смешивает отдельные случаи насильственных убийств с ненасильственной смертью от болезней и голода, предполагая, что большинство массовых захоронений автоматически являются продуктами войны, как показал Фрай (Fry, 2007: 54). Другими словами, хотя убийство действительно является неотъемлемой частью войны, но само по себе оно еще не война.

Прежде всего, война – это социальный институт, включающий в себя организацию, ритуализацию, мобилизацию группы, социальную иерархию и многие другие социологические предпосылки, которых у ранних людей явно не было. Кроме того, плотность населения в доисторические времена была слишком мала, а расстояния слишком велики, чтобы совершать групповые набеги с численностью отряда более 30–40 человек. Археологические данные показывают, что первые поселения не были укреплены и часто строились в местах, которые невозможно было должным образом защитить от нападения. Нет никаких свидетельств о человеческих захоронениях до среднего палеолита (Guilaine и Zammit, 2005: 41), а значит, нет и скелетных останков, которые указывали бы на осуществление в то время массовых убийств, не говоря уже о военных действиях. Проще говоря, доисторические люди, вероятно, ничем не отличались от более поздних по своим мотивам, интересам и привязанностям. Отличие состояло в структурных условиях – отсутствии технологий, грамотности, социальной стратификации и, прежде всего, социальной организации, которая позволила бы ранним людям сформировать более крупные и слаженные социальные сети, способные поддерживать длительные насильственные конфликты. Отсюда следует, что такие популярные понятия, как «первобытная война» или «доисторическая война», несомненно, являются неправильными терминами, поскольку социальный институт войны появился только с зарождением цивилизации.