Кульминацией кампании против мужской безответственности спустя несколько месяцев стал взрыв пропаганды семьи вокруг проекта нового закона. Он предусматривал увеличение штрафов за неуплату алиментов, усложнение процедуры развода, запрет абортов и увеличение числа детских учреждений. Опубликованный на первой полосе газеты «Правда» 26 мая и широко распространявшийся в виде брошюры, новый закон обещал бороться «с легкомысленным отношением к семье и семейным обязанностям»[905].

Предлагаемый закон запрещал аборты, за исключением случаев, когда здоровью женщины угрожала опасность. Врачи, проводившие операцию, могли быть приговорены к двум годам лишения свободы, а лица, производившие немедицинский аборт, – к трем с лишним годам. Любое лицо, принуждающее женщину к аборту, подлежало наказанию в виде двух лет лишения свободы. Сами женщины за первое правонарушение подвергались общественному порицанию, за второе – штрафу в 300 рублей. Новый закон также предусматривал увеличение страхового пособия при рождении ребенка и удвоение ежемесячной выплаты работающим матерям младенцев с 5 до 10 рублей в месяц. Аналогичная поддержка была оказана незастрахованным работающим матерям, а также предоставлен почти четырехмесячный декретный отпуск как служащим, так и представительницам рабочего класса. Было установлено уголовное наказание для работодателей, отказавшихся принять на работу беременную женщину или снизивших ей зарплату, а беременным было разрешено выполнять менее тяжелую работу с сохранением прежнего уровня зарплаты. Матерям, имеющим семь и более детей, предоставлялось по 2000 рублей в течение пяти лет на каждого последующего ребенка. Матерям, имеющим одиннадцать детей, полагалось 5000 рублей на каждого дополнительного ребенка в течение одного года и 3000 рублей в течение последующих четырех лет. Проект также предусматривал увеличение числа родильных домов, детских садов, яслей и молочных кухонь.

Помимо мер, направленных на поощрение рождаемости, проект отменял повсеместную практику разводов «по почте», требуя от обоих супругов явки в ЗАГС и отметки о разводе в паспорте. Он увеличивал стоимость развода до 50 рублей за первый развод, 150 рублей за второй и 300 рублей за третий. Был установлен минимальный размер алиментов: на одного ребенка – одна треть зарплаты ответчика, на двух детей – 50 %, на трех и более – 60 %. Также было увеличено наказание за неуплату до двух лет лишения свободы.

В отличие от дебатов по Кодексу 1926 года, обсуждение проекта длилось менее месяца и было тщательно срежиссировано сверху. Эта «дискуссия» сопровождавшаяся хвалебными песнопениями в адрес партии за разрешение открытых дебатов, резко контрастировала с дебатами 1925–1926 годов, которые отличались отсутствием самовосхваления и обилием резких, энергичных обменов мнениями. Крыленко, например, прямодушно заметил: «Только правительство, глубоко верящее в единство с народом и в правильность и справедливость предлагаемых им мер, могло позволить себе такой путь непосредственного вовлечения масс в законодательную работу». Многие подобным образом предваряли каждое заявление многословным восхвалением Сталина и партии[906].

Фактические «дебаты» между юристами и партийными лидерами велись высокопарным слогом и сводились к тщательно выверенным высказываниям в пользу предлагаемого закона. Люди, которые в 1920-е годы отличались открытостью, страстностью и остроумием, теперь с опаской повторяли шаблонные фразы, спущенные сверху. Они строили мудреные объяснения различий между «буржуазным» и «социалистическим» запретом на аборт. Для приведения необходимых цитат была найдена ранняя статья Ленина, в которой тот спорил с Мальтусом[907]. Юрист А. Лисицын объяснял, что в Советском Союзе аборт больше не нужен, потому что условия так благоприятствуют воспитанию детей. Тадевосян тоже отмечал большие экономические успехи социализма по сравнению с капитализмом и с наигранным неверием спрашивал: «Можно ли полагать, что трудящиеся станут отказываться от детей и делать аборты тогда, когда у них имеются возможности для рождения и воспитания детей? Для такого предположения нет никаких оснований»[908].

Чиновники читали лекции о радостях воспитания детей, родительской и патриотической гордости, восходящей мобильности и счастье матери-работницы. О стремительно растущем количестве абортов и падающей рождаемости почти не говорилось. В редком упоминании о рождаемости Сольц отметил: «Наша жизнь стала более веселой, более радостной, сытой и довольной. Но аппетит, как говорят, приходит во время еды. Наши потребности растут изо дня в день. И нам нужны все новые и новые борцы – строители этой жизни. Нам нужны люди». Сольц объяснял советским женщинам, что материнство, «великая и почетная обязанность», – это не только их «личное дело – это дело большой общественной значимости». Позорно отступая от своего прежнего чуткого отношения к женским трудностям, он восхвалял «огромную радость материнства» и настаивал на том, что женщины заслуживают строгого наказания за аборты[909].

Крыленко отметил, что закон об абортах преследует две цели: «охрана здоровья» женщины и «обеспечение воспитания крепкого и здорового молодого поколения». Он говорил женщинам с упреком: «Коренную ошибку во всяком случае делают те женщины, которые рассматривают „свободу абортов“ как некое свое гражданское право». А Красиков, заместитель председателя Верховного суда, достиг вершины лицемерия, заявив, что бедность и теснота жилья больше не могут служить оправданием абортов, поскольку пособия по беременности и родам и детские сады, положенные по новому закону, можно с полным правом рассматривать как повышение зарплаты и расширение жилплощади. О стахановской работе в области материнства говорила заместитель прокурора Нюрина, аналогичные мнения высказывали Вышинский, Берман, Винокуров и другие юристы[910].

Тадевосян был одним из немногих юристов, не согласных с новым законом. Хотя он публично выступал против абортов, он высказался против того, чтобы сделать их уголовным преступлением, утверждая, что для борьбы с абортами достаточно просветительских мер. Что еще важнее, он отмечал, что запрет на аборты «приведет к принудительному деторождению». Аборты можно было сократить только за счет повышения уровня жизни и доступности детских учреждений. Он один честно признавал, что нехватка жилья ограничивает возможности женщин иметь большие семьи. Будучи заместителем прокурора по делам несовершеннолетних, Тадевосян прекрасно понимал, как много нежелательных и беспризорных детей и что запрет абортов только увеличит их число[911].

Обсуждение нового закона шло несколько более свободно среди рабочих, крестьян, домохозяек, студентов и других групп, занимающих менее значимые социальные позиции. Хотя их вклад практически не повлиял на окончательное принятие закона, в «Правде» было напечатано множество критических писем наряду с более пропагандистскими материалами в его поддержку. Вполне предсказуемо, что в большом количестве писем воспевалось счастье многодетных семей. Например, рабочие Трехгорной текстильной мануфактуры прислали письмо с описанием обсуждения предложенного закона в цехах. Их письмо, довольно типичное по своему уютному, шутливому тону, гласило: «Товарищи торопятся поздравить плотника Семечкина – отца восьмерых детей. Но он не одинок. Воробьева имеет 7 ребят. А таких, которые родили по 5–6 детей, на фабрике десятки. „Ничего, мы еще догоним“, – смеются они»[912]. Многие женщины свидетельствовали об ужасах аборта и их личных радостях от материнства. Они писали о том, как аборт разрушал их здоровье, как они счастливы, что отказались от аборта, как ужасна была жизнь до революции и как прекрасно растить детей в советском обществе[913].

Однако женщины также спорили о том, можно ли быть матерью большого семейства и при этом вносить свой вклад в общественную и политическую жизнь. Хотя в нескольких письмах утверждалось, что можно делать и то и другое, другие заявляли, что аборт необходим, если женщины хотят учиться, работать и занимать равное с мужчинами место в обществе. Многие женщины описывали тяжелые конфликты между работой и материнством в очень знакомых, современных терминах[914]. Одна молодая женщина написала, что право на аборт необходимо студентам: «Только тот, кто не знает условий студенческой жизни, может заявлять, что без всякого ущерба можно совмещать материнство и учебу в институте. <..> Попробуйте иметь ребенка, когда учатся муж и жена, оба на стипендии и живут в разных концах города, в разных общежитиях»[915]. Двадцать одна студентка Московского энергетического института написали, что «женщина теряет всю полноту свободы», если ее заставляют рожать против воли[916]. Работницы предлагали делать аборт доступным для многодетных, малообеспеченных или живущих в тесных квартирах женщин. В другом письме предлагалось, чтобы одинокие женщины имели право на аборт, потому что ребенок может ограничить их шансы выйти замуж и построить плодотворную жизнь. А одна молодая женщина смело заявила, что, когда в стране появятся прачечные, детские сады, готовая детская одежда и приличная обувь, тогда можно будет подумать о больших семьях[917]. Взятые вместе, письма свидетельствуют о том, что легальный аборт поддерживали и многодетные женщины, и студентки, и одинокие, и бедные, и жительницы тесных квартир, и женщины, занимающие важные посты, – словом, практически все советские женщины, оказавшиеся в положении нежелательной беременности.

Хотя многие женщины были не согласны с запретом абортов, они решительно поддержали более жесткие меры в отношении разводов и алиментов, а также увеличение количества детских учреждений. Женщины Трехгорной мануфактуры предложили заставить мужчин, отказывающихся платить алименты, «рыть каналы и строить дома», а выплата алиментов будет вычитаться из их зарплаты за принудительный труд. Две женщины-техники писали: «Отец, который не хочет нести своих отцовских обязанностей, – разрушитель семьи». В других письмах предлагалось установить еще более высокую плату за развод, чем предлагалось, и вернуть разводы из ЗАГСа в суды[918]. Женщины одобряли идею укрепления семьи, если это означало повышение ответственности мужчин по отношению к своим женам и детям.

В парке на Красной Пресне в Москве, районе с давней историей особенно воинственного пролетариата, одна из работниц во время публичного обсуждения закона 1936 года выкрикнула: «Уничтожьте всех мужчин, и все будет в порядке!»[919] Государство использовало этот глубокий источник горечи, чтобы оправдать возрождение семьи. Закон 1936 года предложил женщинам негласную сделку: он расширял ответственность государства и мужчин за семью, но в обмен на это требовал, чтобы женщины взяли на себя двойное бремя работы и материнства. Идея о том, что государство возьмет на себя функции семьи, была отброшена. Новая сделка стала возможной именно благодаря тяжелому опыту женщин – в 1920-е годы и в период новой советской промышленной революции – в связи с распадом семьи. Хотя эта сделка удовлетворяла определенные социальные потребности, она также ознаменовала начало отказа государства от социальной ответственности и двойное бремя, которое советские женщины несут и сегодня. В конечном итоге эта сделка, которая устраивала и мужчин, и государство, оставила женщинам львиную долю ответственности за работу, покупки, домашние дела и уход за детьми.