Мы не должны стремиться к высокостабильной семье и смотреть на брак под этим углом зрения. Укрепление брака и семьи – затруднение разводов – не ново, а старо: это было и в буржуазном праве[920].
Эти «теории» выражались также в отрицании социалистического характера советского права, в попытках представить советское право как буржуазное – как право, покоящееся на тех же буржуазных принципах и выражающее те же общественные отношения, которые присущи буржуазному строю. Эти лица шли по проторенному пути троцкистско-бухаринских извращений[921]…
За два десятилетия между 1917 и 1936 годами официальная советская точка зрения на семью претерпела полный переворот. Начавшись с яростной либертарианской приверженности свободе личности и идее «отмирания» семьи, этот период завершился политикой, основанной на насильственном укреплении семейной ячейки. Аналогичные сдвиги произошли в идеологии государства и права, поскольку партия систематически устраняла либертарианские течения в большевистской мысли. Правовое понимание преступности, основанное на социальной причинности и реабилитации, уступило место новому акценту на личной виновности и наказании. Открытый интеллектуальный обмен мнениями уступил место боязливой осторожности, честные дебаты – скованной, неуверенной насмешке над дискуссией. К 1936 году газеты трубили о поддержке крепкой социалистической семьи, продуманных правовых кодексов и могущественного государства. Концепции социалистической семьи, закона и государства, больше напоминающие Константина Победоносцева[922], чем Маркса, стали новой святой троицей партии.
Сдвиги в идеологии происходили неравномерно и часто не без противоречий. Упразднение Женотдела в 1930 году ликвидировало важный центр идей и деятельности, отстаивающий интересы женщин. Ослабленный отсутствием поддержки и финансирования в 1920-е годы, Женотдел к концу десятилетия уже потерял большую часть своей власти[923]. Однако, несмотря на слабость организации, она планировала и делала возможными такие встречи, как Женский съезд 1927 года, на котором собрались сотни женщин из рабочего класса и крестьян, чтобы критиковать мужчин, партию и государство, исследовать источники своего угнетения и обсуждать идеи по изменению ситуации. Ричард Стайтс отмечает, что упразднение Женотдела ознаменовало «конец пролетарского женского движения»[924].
Однако ровно в то же время, когда Женотдел был распущен, Первый пятилетний план возродил ранние идеи женской эмансипации и «отмирания» семьи. Многие партийные активисты, побуждаемые выходом женщин на рынок труда, с энтузиазмом взялись за организацию детских садов, социальных обедов и освобождение женщин от домашних обязанностей. В правовой сфере группа юристов во главе с Крыленко в 1930 году разработала проект нового «минималистского» уголовного кодекса, призванного подорвать основы права. Проект не содержал никаких санкций против преступности среди несовершеннолетних и делал акцент на социальных мотивах преступного поведения и «социально ориентированных профилактических и реадаптивных мерах» вместо наказания[925].
Речь Сталина на XVI съезде партии в 1930 году стала типичным примером противоречивого сочетания отступления и революционного возрождения. По-прежнему придерживаясь идеи постепенного «отмирания» государства, он сформулировал новую диалектику государственной власти. «Мы за отмирание государства. И мы вместе с тем стоим за усиление диктатуры пролетариата… Высшее развитие государственной власти в целях подготовки условий для отмирания государственной власти – вот марксистская формула. Это „противоречиво“? Да, „противоречиво“»[926].
Однако к концу Первой пятилетки политика стала резко отклоняться от доктрины «отмирания». В 1932 году Вышинский опубликовал призыв к жесткому, централизованному контролю над судебной властью и к новой стабильности закона. В резкой оппозиции к Пашуканису и его последователям он утверждал, что право достигнет своего полного выражения при социализме, а не при капитализме, как утверждала школа товарного обмена[927]. В 1933 году создание Всесоюзной прокуратуры обеспечило Вышинскому и его идеям мощную централизованную основу власти. Плюрализм юридических мнений и журналов исчез. На XVII съезде партии в 1934 году Вышинский яростно нападал на Пашуканиса за «правовой нигилизм»[928]. Назначение Вышинского Генеральным прокурором в марте 1935 года стало явным триумфом над Крыленко, наркомом юстиции и сторонником доктрины «отмирания» в праве[929].
К весне 1935 года сдвиг в политике в отношении закона и семьи был зафиксирован в новых законах, призванных использовать семью для борьбы с преступностью среди несовершеннолетних. Вышинский добился уничтожения и дискредитации комонесов, Комиссии по делам несовершеннолетних, прокуратура получила новые широкие полномочия по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних, а партия возглавила кампанию по принудительному взысканию алиментов и пособий на детей. Юристы, которые раньше с вниманием относились к социальным причинам беспризорности, абортов и преступности среди несовершеннолетних, теперь с легкостью и даже циничностью оправдывали репрессивные меры под предлогом того, что условия улучшились.
К 1938 году Вышинский определил юридические теории 1920-х годов «крайне грубыми извращениями», созданными «группой псевдомарксистов, которые не жалеют сил, чтобы засорить нашу юридическую литературу псевдонаучным мусором». Он называл Пашуканиса «шпионом и вредителем» и утверждал, что Стучка и другие юристы «шли по проторенному пути троцкистско-бухаринских извращений»[930]. Пашуканис и Крыленко были арестованы и расстреляны в 1937 году. Александр Гойхбарг, идеалистический автор Семейного кодекса 1918 года, и Арон Сольц, активный участник дебатов на сессиях ВЦИК в 1925 и 1926 годах, который также был высокопоставленным членом Центральной контрольной комиссии и прокуратуры, были помещены в психиатрические клиники. Многие другие участники дебатов по Семейному кодексу, такие как Александр Белобородов, Алексей Киселев и Петр Красиков, были убиты в тюрьмах в 1936–1939 годах. Бесчисленное множество других юристов и активистов исчезли в лагерях.
К 1944 году переворот в семейном законодательстве был завершен: принятый в этом году Семейный эдикт уничтожил оставшиеся следы законодательства 1920-х годов, отменив признание фактического брака, запретив иски об установлении отцовства, вновь введя категорию незаконнорожденности и передав развод обратно в суды. По словам Питера Джувайлера, Семейный эдикт был призван способствовать укреплению семьи, «избавляя мужчину и его законную семью от финансовых и эмоциональных потрясений, возникающих в результате исков об установлении отцовства и выплаты алиментов»[931]. Двадцатилетний конфликт между законной женой и любовницей по поводу доходов наемного работника-мужчины был окончательно разрешен в пользу семьи. Самые революционные положения кодексов 1918 и 1926 годов были ликвидированы.
Корни перелома в семейном праве уходят в 1920-е годы. Наследие низкого уровня развития российской экономики, нехватка государственных ресурсов, тяжесть отсталой крестьянской экономики, общества и традиций, разрушение промышленной базы в военное время, безработица, голод и нищета – все это серьезно подорвало ранние социалистические представления. Беспризорники сыграли решающую роль в том, чтобы заставить государство, декрет за декретом, постепенно отказаться от коллективного воспитания детей. Многие из предложений, выдвинутых женщинами и крестьянами в 1920-е годы, – об ограничении разводов, усилении ответственности за выплату алиментов и сокращении мужской распущенности – были в конечном итоге реализованы в сталинском законодательстве и семейной политике. Жесткая риторика об ответственности семьи, несомненно, нашла свою аудиторию.
Тем не менее государство, принимая закон 1936 года, преследовало свои собственные цели, которые не обязательно разделялись советским населением. Тадевосян признал после Второй мировой войны, что «высокая рождаемость советской семьи была одной из основных целей социалистического государства при издании декрета от 27 июня 1936 года о запрещении абортов»[932]. Хотя женщины поддерживали некоторые разделы закона, нет никаких доказательств того, что советские женщины, живущие в переполненных, кое-как обставленных комнатах, совмещающие работу и поддержание семьи, измученные усилиями по одеванию и кормлению своих детей, приветствовали запрет на аборты. Направленный на поощрение рождаемости акцент закона, восхваляющий семьи с семью-восемью детьми, являлся издевательством над социальными условиями и неизмеримо усугублял тяжелое бремя работы и материнства, которое и так несли женщины.
Более того, экономическая и социальная статистика свидетельствует о том, что репрессивные меры против безответственных мужей и отцов были не самым эффективным способом защиты женщин и детей. Хотя мужчины, несомненно, безответственно относились к своим бывшим женам и детям, из этого не следовало, что на заработную плату одного работника можно было прокормить две семьи. Мужчин могли заставить платить, но эта сумма обычно вычиталась за счет второй жены и семьи. Социальная ценность репрессивных мер была невелика в условиях, когда ограниченный доход, а не личная вина, определял судьбу семьи. Мужчины, несомненно, усугубляли страдания женщин, но отдельный мужчина, получающий зарплату, не был ключом к их освобождению.
Наконец, хотя материальные условия сыграли решающую роль в подрыве концепции 1920-х годов, они не были в конечном итоге причиной ее гибели. Один юрист писал в 1939 году: «Упорное ожидание „отмирания“ семьи было отменено самой жизнью»[933]. Однако это не совсем так. Юридическая приверженность свободному союзу и «отмиранию» семьи сохранялась, несмотря на неблагоприятную обстановку НЭПа. Чиновники наркоматов земледелия и юстиции сохраняли твердую приверженность делу освобождения женщин в деревне, несмотря на мощную крестьянскую оппозицию. Юристы продолжали добиваться социализации домашнего труда, несмотря на нехватку государственных ресурсов. Идеологический разворот 1930-х годов носил в основном политический, а не экономический или материальный характер и имел все признаки сталинской политики в других областях. Закон 1936 года имел корни в народной и официальной критике 1920-х годов, но его средства и цели представляли собой резкий разрыв с более ранними образцами мышления, более того, с многовековой традицией революционных идей и практики.
Сталинская политика в отношении семьи представляла собой гротескный гибрид: выросшая из первоначального социалистического видения, изголодавшая на истощенной почве бедности и в конечном итоге изуродованная растущим упором государства на репрессии. Тем не менее в гибриде 1936 года все еще можно было разглядеть черты первоначального видения. Например, в отличие от нацистской семейной политики, сталинская идеология никогда не считала, что место женщины дома. Несмотря на акцент на крепкой, стабильной семье, партия продолжала поощрять женщин к трудовой деятельности и, более того, продолжала использовать в своих призывах старую риторику освобождения женщин. Чиновники проводили агрессивную политику, направленную на возможности обучения, продвижения и образования для женщин, что было противоположностью фашизму. И несмотря на новое прославление семьи, закона и государства, сталинские юристы так до конца и не отреклись от законодательства 1918 и 1926 годов. Да, его основная цель – способствовать «отмиранию» семьи – была отвергнута, его авторы были уничтожены, но тем не менее утверждалась преемственность между законодательством 1920-х, 1930-х и 1940-х годов. По-прежнему гордо провозглашалось, что социализм освободил «десятки миллионов работающих матерей для участия в производстве и общественной жизни»[934].
Идеологический разворот заключался не только в том, что он уничтожил возможность нового революционного общественного строя, хотя миллионы людей пострадали и пожертвовали жизнью именно за него. Партия продолжала представлять себя наследницей первоначального социалистического видения. Произошла замена сосредоточенности на производстве риторикой о женской эмансипации. Обещаниям социализировать домашний труд и создать более свободные, более равные отношения между мужчинами и женщинами не суждено было сбыться. При этом последующие поколения советских женщин научились называть это «социализмом» и называть это «освобождением».