Вступление миллионов женщин в ряды рабочей силы стало поворотным моментом не только в трудовой, но и в социальной политике. Потрясения первой и второй пятилеток вызвали массовые социальные беспорядки по всей стране. Огромные массы крестьян были насильственно выселены из своих деревень и отправлены в лагеря принудительного труда. Голодные, беспризорные дети, пораженные жестокостями коллективизации и голода, заполонили города. В период с 1932 по 1934 год в советские города прибыло 29 903 000 человек, а выехало 23 947 000[858]. Волны людей прибывали и убывали, предъявляя беспрецедентные требования к обеспечению жильем и другими социальными услугами. Под лозунгами планового социалистического строительства скрывался суматошный диккенсовский мир пьянства, преступности и спекуляции, процветавших среди убогого, переполненного жилья, разбитых семей и нищеты в городах и поселках.
Массовый уход матерей из домов оставил миллионы детей без присмотра после уроков. Живя в тесных, убогих коммунальных квартирах, дети уходили на улицы, где связывались с беспризорниками, которые быстро приобщали их к искусству мелкой преступности. Феномену безнадзорности стали уделять больше внимания, по мере того как милиционеры, судьи, педагоги и социальные работники все больше сталкивались с последствиями бедности и небрежения.
Дети, которых власти забирали с улиц, рассказывали личные истории о распавшихся семьях, пьяных отцах, разводах и беспризорности. Они описывали районы, где грань между рабочим классом и преступным миром была размыта. Матери посылали своих детей просить милостыню; воры постарше учили уличных детей очищать чужие карманы[859]. «Дом» часто был «очагом пьянства и разврата»[860], тесным углом комнаты, которую делили многие люди. Один 13-летний подросток, неоднократно арестованный за кражи, нагло объяснял: «Отец работает дворником, но где – не знаю, потому что мало бываю дома, а все больше шляюсь по базару и улице. Учиться не учусь нигде и не работаю, а занимаюсь квартирными кражами». Другой 13-летний подросток, арестованный за грабеж, сказал: «Мать – инвалидка, живет на пенсию, занимаюсь кражами, так как я просто к этому привык». Еще один подросток сказал: «С отцом своим я не живу примерно месяца два, потому что он женился на другой; после смерти моей родной матери жить стало плохо, и я решил из дому уйти. Живу где придется, занимаюсь кражами, чтобы пропитать самого себя». Еще один 13-летний подросток объяснил: «Кражами меня заставляло заниматься то, что мой брат Павел меня выгнал, и мне негде жить и не на что существовать»[861].
Дети, арестованные милицией в Москве в 1931 году, например, представляли собой именно такую смесь сирот и безнадзорников. С января по июль милиция собрала 4654 ребенка и отправила их в четыре приемника-распределителя в Московской области. Дети делились почти поровну на беспризорников и безнадзорников. Подавляющее большинство составляли мальчики в возрасте от 10 до 14 лет. Около половины происходили из семей рабочего класса и примерно треть – из крестьянства. Более половины (55 %) были беглецами из детских домов. Большинство детей провели на улице недолго: около 40 % – менее месяца, четверть – менее полугода. Около 30 % жили на улице более года. Более трети детей сказали, что живут на улице, потому им не нравится в детских домах; чуть более четверти сослались на тяжелые семейные обстоятельства[862].
По данным другого исследования, 59 % подростков, впервые осужденных за преступления, жили в семьях. Из тех, кто уже имел опыт криминальной деятельности, 44 % жили с семьями, а 47 % были беспризорниками. В Киеве статистика была похожей: 59 % арестованных подростков имели хотя бы одного родителя, 41 % были сиротами. Здесь более половины были выходцами из крестьянской среды[863].
Феномен безнадзорности был признан уже в 1927 году, когда Наркомат просвещения (НКПрос) принимал меры по борьбе с безнадзорными детьми и уличными хулиганами. Нацелившись на рабочие районы, заводские поселки и сельскую местность как на наиболее проблемные места, наркомат предписал общественным организациям обеспечивать внешкольные занятия для детей и дискуссионные группы по воспитанию детей для родителей. Однако в начале 1930-х годов стали приниматься все более жесткие меры против уличных детей, беспризорников и безнадзорников. В 1931 году милиция, получив приказ очистить городские улицы, собирала детей в огромные сети и отправляла их в приемники-распределители и местные комиссии по делам несовершеннолетних (комонесы). Два больших рейда по Москве летом этого года ненадолго очистили улицы, но дети вскоре вернулись обратно. Приемные пункты, превращенные во временные жилища для детей, ожидающих помещения в детский дом, были ужасно переполнены. В детских домах уже собралось больше детей, чем они могли содержать. Они логично отказывались принимать новых. В Даниловском монастыре, переоборудованном под приемный пункт, на площади в 300 квадратных метров проживало 300 детей. Дети спали бок о бок на сыром и грязном полу. Социальный работник монастыря признавал: «Это тюремный режим. Здесь нет ни политической, ни воспитательной работы, ни профессиональной подготовки». По данным Московского отдела народного образования (МОНО), в области насчитывалось 240 приемных пунктов, в которых содержалось 17 274 ребенка. Чиновникам никак не удавалось найти для них постоянное место жительства. Детские дома были в упадке, в них не хватало посуды, столов, табуреток, скамеек, кроватей. В доме Ленина дети спали по двое и по трое на одной кровати и ели по пять-десять человек из одной миски. В другом доме у половины детей не было обуви. Санитарные условия во многих домах были плачевными[864].
После чистки в Москве летом 1931 года сотрудники МОНО, отчаявшись уменьшить переполненность приемных пунктов, направили около 1000 детей в Наркомат юстиции. В мрачном предвестии будущего уголовная юстиция взяла на себя работу, с которой не справлялись органы социального обеспечения. К концу сентября в отчете Московского совета отмечалось, что на улицах находится около 2000 детей. В октябре очередная чистка показала, что эта цифра слишком мала: было выловлено 2811 детей, 400 из которых были направлены в Наркомат юстиции для привлечения к уголовной ответственности. Около половины детей, собранных милицией, были в возрасте от 8 до 16 лет; около трети – от 16 и старше. Многие из них прибыли из Сибири и Украины, беженцы от коллективизации и принудительного переселения. Социальный работник Даниловского монастыря с острым бюрократическим нетерпением заметил: «Мы должны проводить ежедневную чистку улиц Москвы. Мы должны отбирать у родителей детей, которые воруют и постоянно проходят через комиссии. Это необходимо, если мы хотим уничтожить хулиганов и озорников, которые деморализуют детские дома. А для того, чтобы все это сделать, мы должны иметь приемный пункт, который бы работал непрерывно»[865].
В феврале 1933 года Московский исполком и Совет поручили милиции не допускать на улицы, рынки и железнодорожные станции детей-торговцев, попрошаек, акробатов, певцов, чистильщиков обуви. Такие дети подлежали немедленной поимке и отправке в соответствующие органы. Милиция должна была следить за соблюдением «должного общественного порядка» на улицах и в других общественных местах. Категорически запрещались публичные драки, бродяжничество и бесцельное шатание, особенно вблизи железнодорожных станций, рынков, кинотеатров и клубов. Взрослые, использующие детей для попрошайничества или продажи товаров, наказывались штрафом в 100 рублей или тридцатью днями принудительных работ[866].
Хотя милиция легко отлавливала детей, сложности с их размещением и присмотром никуда не исчезали. Комиссиям по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних (комонесам) некуда было направлять детей и не было возможности обеспечить порядок. В марте 1935 года состоялось специальное совещание с участием представителей комонесов, Наркомата просвещения, комсомола и судов. Значимость совещания подчеркивалась тем, что его председателем был А.Я. Вышинский, недавно назначенный на должность прокурора СССР (и после Генриха Ягоды, главы НКВД, единственный крупный юридический чиновник с всесоюзными полномочиями)[867]. Мрачный доклад сделал Файшевский, глава московских комонесов. Комиссии были перегружены делами и не могли эффективно справляться с преступностью и рецидивами среди несовершеннолетних. Комонесы продолжали действовать как «вращающаяся дверь» для беспризорников и несовершеннолетних преступников. Районные комонесы, в которых работало не более двух-трех сотрудников, испытывали острую нехватку кадров. Проблемы 1920-х годов – нехватка кадров, недостаток средств, слабые связи с другими социальными и юридическими организациями, ограничения на устройство детей – оставались нерешенными.
Файшевский жаловался, что у комонесов нет «материальной базы для борьбы с преступностью». Несмотря на постоянные потоки писем от местных комиссий в детские дома, попытки устроить детей часто оказывались тщетными. Более того, детские дома не хотели принимать детей, у которых имелись родители. Места в исправительных учреждениях НКВД были ограничены. Последние статистические данные из комонесов свидетельствовали об использовании тех же неэффективных методов, которые применялись в 1920-е годы. Только 4 % несовершеннолетних правонарушителей удалось поместить в детские дома. С подавляющим большинством дело ограничивалось простым предупреждением или беседой[868]. Уличные подростки знали, что у комиссий нет возможности применить наказание более строгое, чем лекция о морали, и вели себя соответственно. Суть, по мнению Файшевского, была в том, что молодых людей, прошедших через комонесы, просто некуда было отправлять[869].
Вышинский был согласен с Файшевским. Он резко высказался против попустительства милиции, отсутствия специальных учреждений для трудных детей и взрослых, использующих детей в преступных целях. Он отметил, что комонесы не справлялись с «отмеченным ростом преступности среди несовершеннолетних». По его мнению, и комонесы, и законодательство о подростковой преступности устарели. Объявив о планах создания специального отделения Всесоюзной прокуратуры, занимающегося преступностью среди несовершеннолетних, Вышинский высказался за ликвидацию комонесов и их замену судами, милицией и прокуратурой[870]. Предложение Вышинского прямо противоречило юридическим воззрениям 1920-х и начала 1930-х годов, выдвинутым Пашуканисом и его единомышленниками. Если раньше юристы стремились ограничить роль суда и закона в жизни общества, то ликвидация комонесов привела бы к обратному эффекту: усилению судов и прокуратуры за счет расширения их юрисдикции.
В апреле 1935 года усилия Вышинского по расширению юрисдикции судов в отношении преступлений несовершеннолетних увенчались частичным успехом. В новом законе СНК предоставил судам новые широкие полномочия: все дети старше 12 лет, обвиняемые в краже, насилии, нанесении телесных повреждений или увечий, покушении на убийство или убийство, изымались из юрисдикции комонесов и передавались в уголовный суд для рассмотрения их дел как у взрослых. В случае признания их виновными они должны были быть приговорены к тем же наказаниям, что и взрослые[871]. Любой, кто организовывал детей в целях проституции, попрошайничества или спекуляции, подлежал тюремному заключению на срок не менее пяти лет. Один из комментаторов одобрительно заметил, что новый закон «разрывает „цепочку безответственности и безнаказанности, окружающую преступника-подростка“»[872].
Апрельский закон сразу же вызвал волну арестов и судебных разбирательств. Огромное количество подростков было арестовано, в основном за мелкие кражи, и приговорено к тюремному заключению. Большинству из них было от 12 до 15 лет. Ф.М. Нахимсон, председатель Ленинградского областного суда, отмечал, что 70 % подростков, арестованных в шести областях после апрельского закона, были моложе 15 лет[873]. В Восточно-Сибирском крае около половины были моложе 15 лет, в Ленинградской области – около 60 %. Большинство подростков были арестованы за воровство или хулиганство, а не за более серьезные преступления, такие как убийство или изнасилование. В Киеве 78 % были арестованы за кражи, 14 % за хулиганство, 8 % – за изнасилование и более тяжкие преступления. В Ленинградской области 85 % были осуждены за кражи, а в Восточно-Сибирском крае – 70 % за кражи и 25 % за хулиганство[874].
В сибирском городе Томске среди типичных арестов оказался 13-летний мальчик из рабочей семьи, чей отец был болен и не мог работать. Когда мальчик временно жил на улице, он познакомился с двумя беглецами из трудовой колонии, и все трое начали воровать. Еще один 13-летний подросток был арестован за то, что залез в карман пожилого человека. 12-летний подросток, чей отец был грузчиком, а мать – метельщицей улиц, был арестован за кражу продуктов из артели слепых[875]. В одном трагическом случае обедневшая работница, оставленная мужем без поддержки, послала своего 11-летнего сына воровать дрова и выкапывать остатки картофеля на соседнем колхозном поле. Хотя дело в итоге было закрыто, первоначально ее привлекли к ответственности за кражу[876]. В большинстве случаев дети происходили из неполных семей, живущих на грани выживания. Их арестовывали за мелкие преступления против собственности.
Через месяц, в мае 1935 года, триумф Вышинского был завершен. Его рекомендации на совещании по проблемам преступности несовершеннолетних, состоявшемся двумя месяцами ранее, были выполнены в полном объеме. Совнарком и ЦК упразднили комонесы и передали ответственность за всю преступность несовершеннолетних прокуратуре и судам. В постановлении утверждалось, что причиной беспризорности была не бедность, а «плохая работа местных советских органов и партийных, профсоюзных и комсомольских организаций». В нем утверждалось, что большинство детских домов плохо организованы, что недостаточно внимания уделяется «преступному элементу» среди детей, что беспризорников недостаточно быстро отправляют в детские дома, что родители допускают хулиганство, воровство, распущенность и бродяжничество среди несовершеннолетних. Детским домам вновь предписывалось направлять всех детей старше 14 лет в техникумы, на фабрики, в совхозы, колхозы, на машинно-тракторные станции. Руководителям этих предприятий предписывалось безоговорочно принимать всех детей и обеспечивать зарплатой и жильем. На председателей городских или сельских советов налагалась прямая ответственность за сирот в своих районах; они лично отвечали за детей, оставшихся на улице. Милиции поручалось строго реагировать на уличное хулиганство, публичные драки и любое столкновение с прохожими. Детские дома, как бы переполнены они ни были, больше не имели права отказывать нуждающимся детям в приеме. За хулиганство и шалости, совершенные детьми, родители несли ответственность в виде штрафа в 200 рублей и возмещения ущерба[877]. Если родители не осуществляли надзор за своими детьми, государство имело право изъять ребенка и поместить его в детский дом за счет родителей. Всем республиканским, краевым, областным и местным прокурорам предписывалось назначать специальных прокуроров по делам несовершеннолетних[878].
Юристы и криминологи теперь рассматривали распад семьи как основной источник преступности среди несовершеннолетних. Утверждая, что преступность больше не мотивируется бедностью или социальными условиями, чиновники стремились заставить родителей отвечать за поведение своих детей, устанавливая репрессивные меры для принуждения к ответственности. Заместитель прокурора СССР по делам несовершеннолетних В. Тадевосян прямодушно заявлял, что в Советском Союзе, «где жизнь стала лучше и веселее, где материальный и культурный уровень трудящихся поднят на новую высоту, – в такой стране нет и не может быть оснований для беспризорности и преступности». «Материальная нужда и нищенство далеко не основная причина детской преступности», – утверждал он[879]. Другой криминолог сурово предупреждал: «Одной из основных причин преступности среди несовершеннолетних – их беспризорности и безнадзорности – является отсутствие ответственности родителей и опекунов за воспитание детей… и нередко прямое подстрекательство детей взрослыми на воровство, нищенство и разврат». Родителей вместе с детьми приводили в суд и приговаривали к тюремному заключению. Один пьющий отец был приговорен к пяти годам за то, что бросил сына и не обращал внимания на его мелкое воровство. В другом случае, когда сын члена партии был пойман на воровстве, суд сразу же сообщил в ячейку о его «безучастном отношении к ребенку»[880].
Тадевосян связывал безнадзорность с вступлением женщин в ряды рабочей силы и призывал к постоянному контролю за подростками в организованных внешкольных занятиях. По его мнению, «болтание детей на улице» было одной из главных причин преступности среди несовершеннолетних. Ссылаясь на исследование несовершеннолетних правонарушителей в Москве и Ленинграде, он утверждал, что 90 % «проводили свое время неорганизованно», слоняясь по дворам, рынкам и улицам[881]. Нахимсон, ссылаясь на то же исследование, повторял, что подростковая преступность не является последствием бедности[882]. Я. Берман, председатель Верховного суда, написал передовую статью в «Советской юстиции», в которой осудил суды за игнорирование родительской безответственности и потребностей детей. Он связал пренебрежение к детям с вольным отношением судов к алиментным делам, утверждая, что добрых 80 % присужденных выплат никогда не были осуществлены. Берман призвал ужесточить наказание за халатность родителей и более активно преследовать взрослых, вовлекающих детей в преступления. Он сделал зловещее заявление: «Угроза репрессией, угроза наказанием и правильное его применение… должны явиться сильным дополнительным орудием борьбы партии за изживание пережитков старого капиталистического общества»[883].
Ведущие юристы осудили комонесы и их головную организацию, Наркомат просвещения, за «либеральное, бесхребетное отношение к преступности несовершеннолетних», за их «гнилое мнение, что дети не должны быть наказаны». Тадевосян строго проинструктировал суды об их новой роли в рассмотрении дел несовершеннолетних. Педагогические методы комонесов объяснял он, были основаны на «лицемерных принципах либеральной буржуазии»[884]. Работа комонесов с несовершеннолетними была «бесполезной», «бесконечным изучением социальной жизни и беззубыми наставлениями детям и родителям». Народные суды ни при каких условиях не должны были повторять ошибок комонесов, приговаривая несовершеннолетних к «педагогическим мерам». Они должны были подчиняться апрельскому закону и выносить детям приговоры как взрослым[885].
Несмотря на суровое предписание Тадевосяна заменить педагогику наказанием, судьи часто отказывались выносить приговоры несовершеннолетним как взрослым. Воспитанные в прогрессивном педагогическом климате 1920-х годов, многие задавались вопросом: «Как можно наказывать детей?» Поэтому они часто приговаривали несовершеннолетних преступников к коротким или условным срокам. Тадевосян занял особенно жесткую позицию по отношению к этим «либеральным оппортунистическим „защитникам“ детей», обвинив их в том, что они «дискредитировали суды и возродили практику комонесов»[886].
Однако выполнить апрельский закон судьям мешали не только их гуманные «комонесские» установки, но и многие из тех же проблем, которые в свое время создавали препятствия для комонесов. Помимо возможности отправки детей в тюрьму, апрельский закон мало что сделал для расширения судейских полномочий. Судьи часто возвращали несовершеннолетних правонарушителей родителям, которые трудились полный рабочий день, жили в коммунальных квартирах и были явно не в состоянии уберечь своих детей от улицы[887]. Просто не хватало детских домов, трудовых колоний, исправительных школ и коррекционных учреждений, чтобы удовлетворить потребность в них. Коллекторы, задуманные как места временного пребывания подростков после вынесения приговора, быстро превратились в тюрьмы. И хотя в майском законе говорилось, что родители должны оплачивать содержание детей в государственном учреждении, подавляющее большинство родителей несовершеннолетних преступников просто не могли позволить себе платить 250 рублей в месяц, в которые обходилось содержание ребенка в таком учреждении[888]. В некоторых местах судьи приговаривали до половины несовершеннолетних правонарушителей к «условному лишению свободы» – наказанию, которое не влекло за собой никаких последствий[889].
Апрельский и майский законы стали последним этапом долгого отступления от социализированного воспитания, но в то же время они представляли собой качественно новый подход к проблеме беспризорности и преступности среди несовершеннолетних. Разочаровавшись в не дающей результатов деятельности комонесов, опасаясь нового, потенциально взрывоопасного сочетания беспризорности и безнадзорности и устав от финансовых трат на ненасытные детские дома, партия к 1935 году наконец-то нашла недорогое учреждение с, казалось бы, безграничными возможностями для размещения бездомных детей и малолетних преступников: тюремные лагеря. Резко порвав с педагогическими и реабилитационными идеалами революции, партия поручила семье, наряду с милицией, судами и прокуратурой обеспечивать социальный порядок на улицах. Семья не только не отмирала, она превращалась в неотъемлемый элемент государственного контроля над гражданами.