В 1928 году партийное руководство приступило к масштабным усилиям по коллективизации сельского хозяйства и индустриализации экономики. В течение следующих десяти лет страна претерпела коренные изменения: миллионы крестьянских мужчин и женщин устремились в города и новые промышленные центры, чтобы стать наемными работниками. В период с 1928 по 1937 год 6,6 миллиона женщин стали работать в промышленности и сфере обслуживания[832]. Характерные для НЭПа социальные отношения изменились драматически и необратимо.

Однако на первых порах стремление к индустриализации мало повлияло на долю и положение женщин в рабочей силе. Первый пятилетний план был запущен в 1927–1928 годах, и, хотя он сразу же открыл новые перспективы для мужчин, женщинам он предоставил меньше возможностей. Вплоть до 1930 года женщины составляли примерно ту же долю (28 %) рабочей силы, что и в 1923 году. В 1929–1930 годах их доля на заводских рабочих местах даже сократилась. Это падение отражало то, что план уделял чрезвычайное внимание развитию тяжелой промышленности, где женщины были представлены слабо[833]. Например, в металлургической промышленности к 1931 году женщины еще не вернули себе ту долю в рабочей силе, которую они занимали в 1920 году[834]. На протяжении большей части Первой пятилетки женщины оставались обособленными в традиционно женских отраслях: в начале 1930 года их доля в штате электростанций, в горнодобывающей и топливной промышленности, металлургии и машиностроении стабильно держалась на уровне менее 8 %. Они по-прежнему доминировали в таких отраслях, как текстильная, швейная, пошив одежды, резиновая и спичечная[835]. Один из убежденных сторонников женской занятости с разочарованием отметил, что, несмотря на растущую потребность в квалифицированной и неквалифицированной рабочей силе в 1929 году, женщины вливались в ряды рабочей силы «со скоростью улитки»[836].

Несколько экономистов выразили обеспокоенность тем, что Первый пятилетний план был направлен на ущемление интересов женщин. Одна из них опасалась, что упор на тяжелую промышленность подорвет долю женщин в производстве. Критикуя приоритеты плана, она утверждала, что «стабильное положение женского труда возможно только при общем бурном подъеме всей нашей промышленности»[837]. Другие экономисты с опасением отмечали, что формула Госплана (государственной плановой комиссии), предусматривающая привязку заработной платы к производительности труда, окажет негативное влияние на женщин, которые были сосредоточены в более отсталых и менее производительных отраслях. Еще один экономист предложил справедливо распределить излишки, полученные в результате роста инвестиций и производительности в тяжелой промышленности, между всеми работниками, а не только высококвалифицированными специалистами приоритетных отраслей[838].

Эти радикальные критические замечания в адрес избранной модели индустриализации мало повлияли на планирование. В любом случае, они вскоре стали излишними из-за массового притока женщин во все отрасли промышленности осенью 1930 года. Этот «поворотный момент» в политике был вызван не заботой партии об интересах женщин, а растущей и настойчивой потребностью в новых источниках рабочей силы[839]. Поскольку резервы городских рабочих-мужчин истощались, партия обратилась к женам и дочерям рабочих – незадействованному источнику рабочей силы, который мог удовлетворить дефицит без дополнительной нагрузки на жилье и продовольственное снабжение. В октябре 1930 года ЦИК объявил о «полной ликвидации безработицы в Советском Союзе»[840]. К концу 1931 года доля женщин на промышленных предприятиях впервые заметно выросла с 1923 года: в промышленность поступило 422 900 новых работниц, что почти в три раза больше, чем за два предыдущих года вместе взятых[841].

Более того, впервые со времен гражданской войны женщины стали в значительном количестве приходить в отрасли, где доминировали мужчины. Доля участия женщин в тяжелой промышленности, которая неуклонно снижалась в период с 1923 по 1930 год, теперь стала расти. За восемнадцать месяцев с января 1930 года по июль 1931 года доля женщин, занимающих рабочие места в тяжелой промышленности, неожиданно подскочила с 22 до 42 %. И хотя доля женщин увеличилась как в тяжелой, так и в легкой промышленности, в первой рост был более быстрым – с 14 до 24 %, а во второй – лишь с 51 до 58 %[842]. Женщины добились беспрецедентных успехов по освоению таких ориентированных на мужчин отраслей, как строительство, железные дороги, горнодобывающая промышленность, металлургия и машиностроение.

Прорыв женщин в 1930–1931 годах продолжался и во Второй пятилетке, которая в значительной степени опиралась на женский труд. В первой половине 1932 года более половины новых рабочих были женщинами. Они составляли 44 % новых рабочих-строителей страны и почти 80 % новых промышленных рабочих[843]. В период с 1932 по 1937 год в состав рабочей силы вошли 4 047 000 новых рабочих; 3 350 000 (82 %) из них были женщинами[844]. К 1932 году женщины стали одним из важнейших источников рабочей силы в процессе индустриализации.

Все более уверенная опора на женский труд оказала значительное влияние на состав рабочей силы. В 1930 году женщины составляли 28 % работников крупной промышленности, в 1937 году – 42 %. В крупных промышленных центрах женщины составляли еще большую часть рабочей силы: в Ленинграде женщинами были 49 % всех рабочих крупной промышленности. К 1937 году во всех отраслях народного хозяйства насчитывалось 9 357 000 женщин (35 %). В промышленности женщины составляли 40 % работников, в строительстве – 21 %, в торговле – 34 %, в здравоохранении – 72 %, в образовании – 57 %[845]. Таким образом, к концу Второй пятилетки женщины были широко представлены во всех отраслях промышленности, включая те, где ранее доминировали мужчины. Их число почти поровну распределялось между легкой и тяжелой промышленностью: из 9 400 000 женщин, занятых в народном хозяйстве, почти половина (4 300 000) работала в тяжелой промышленности, строительстве и на транспорте[846].

Вхождение женщин в состав рабочей силы также оказало существенное влияние на семью. Первоначально новыми работницами становились в основном (64 %) женщины из городов: безработные, а также жены, сестры и дочери рабочих. По мере того как они вступали в ряды рабочей силы, рождаемость снижалась, а размер семьи уменьшился с 4,26 в 1927 году до 3,8 в 1935 году. Сочетание уменьшения размеров семей и увеличения числа женщин-работниц привело к снижению коэффициента зависимости в семье: с 2,46 иждивенцев на каждого кормильца в 1927 году до 1,59 к 1935 году[847]. Зависимость от мужчин, которая ограничивала шансы женщин на освобождение в годы НЭПа, в значительной степени исчезла. Статистические данные, казалось, свидетельствовали о наступлении новой эры для женщин. Впервые с 1920 года обещание освобождения женщин, казалось, получило прочную материальную основу.

Партийные руководители и плановики вновь стали уделять серьезное внимание обобществлению домашнего труда. Учреждения по присмотру за детьми и социализированные столовые, отложенные в 1920-е годы, стали насущной необходимостью. В декабре 1931 года Центральный комитет вычеркнул из памяти старые ленинские высказывания против домашнего труда и взял на себя «задачу преобразования форм индивидуального потребления в общественное питание»[848]. Один экономист с энтузиазмом предсказывал, что во Вторую пятилетку будет «достигнута 100 %-ная социализация основных сторон повседневной жизни»[849]. Число детских учреждений быстро росло: количество яслей для грудных детей увеличились в 20 раз с 1928 по 1934 год – с 257 000 до 5 143 400, а детских садов – в 12 раз: с 2132 в 1927–1928 годах до 25 700 в 1934–1935 годах, они обслуживали 1 181 255 детей[850]. Детские учреждения спешно организовывались на фабриках, в колхозах, совхозах, кооперативах и в жилых домах.

Расширение сети детских учреждений было напрямую связано с необходимостью вовлечения женщин в производство. Когда в декабре 1930 года СНК обратил внимание на женщин как на важнейший источник неиспользованной рабочей силы, он поручил Госплану разработать предложение по удовлетворению потребностей работающих женщин, а также тех, кто только собирается вступить в ряды рабочей силы. Четыре месяца спустя, в апреле 1931 года, СНК утвердил предложение Госплана, добавив, что во всех вновь строящихся домах должны быть выделены места для яслей и детских садов. Наркоматам просвещения и здравоохранения было поручено организовать родителей в добровольные кооперативы по уходу за детьми дома и на работе. Совхозам и колхозам предписывалось организовать детские ясли. В циркуляре Наркомата здравоохранения отмечалось, что уход за детьми в городах должен быть ориентирован на сменную работу, чтобы «содействовать активному участию трудящихся женщин в производстве, общественной жизни и образовании». В сельской местности организовывались сезонные, постоянные и передвижные полевые ясли. В постановлении Всесоюзного совета жилищных кооперативов от апреля 1931 года отмечалась необходимость создания в кооперативных домах яслей, детских садов, коммунальных прачечных, столовых. В нем указывалось, что 20 % кухонь в кооперативных домах следует отвести под коммунальные столовые. Жилищным кооперативам предписывалось создать детские сады, работающие по шестнадцать часов в день, нанять персонал и укомплектовать кухни для приготовления пищи для своих жильцов. Расходы на содержание детских садов и столовых должны были покрываться за счет отчислений в размере 10 % от квартплаты каждого человека и долгосрочных ссуд Наркомата труда. Домохозяйкам предлагалось записываться на специальные курсы, чтобы подготовить их к оплачиваемому труду на коммунальных кухнях, в детских садах и прачечных[851].

На краткий миг показалось, что социальная концепция 1920-х годов наконец-то ожила, возрожденная огромным вливанием государственных средств, предназначенных для удовлетворения социальных нужд. Безработица НЭПа, столь губительная для женщин по своим экономическим и социальным последствиям, была ликвидирована. Материальные условия для «отмирания» семьи и освобождения женщин становились все более благоприятными. Одна из активисток искренне писала: «Чтобы вовлечь эти миллионы новых работниц в социалистическое строительство, необходимо перестроить жизнь на социалистических началах, освободив женщин от домашней работы и ответственности за детей»[852]. Ее высказывания отражали новый климат времени.

Градостроители с энтузиазмом разрабатывали эскизы новых городов и жилых центров. В одном из проектов предлагались одноместные передвижные жилые помещения, напоминающие гигантские капсулы, в которых должны были жить «освобожденные» члены бывших семей. Фредерик Старр отмечает, что в огромных новых промышленных городах «уже входило в практику обобществление по необходимости», в основном из-за нехватки жилплощади. По его мнению, планировщики-утописты «вполне обоснованно пришли к выводу, что семья действительно стала институтом прошлого», учитывая быстрый рост женской занятости, снижение рождаемости среди городских женщин и центробежное давление трудовой мобильности на семейную жизнь. Планировщики утверждали, что социализация домашней работы более экономична и эффективна: затраты будут компенсированы новой, возросшей производительностью труда женщин[853].

Крупская говорила о необходимости создать условия, чтобы жизнь «не давила людей, а помогала бы им жить по-человечески». Ставя во главу угла нужды женщин, она предупреждала, что экономика была лишь одной из областей, в которых будет строиться социализм. Она подчеркивала необходимость создания «материальных предпосылок для коллективизации быта» и «для раскрепощения женщины от домашнего рабства»[854]. Сталин говорил о преимуществах коллективизации в обращении к женщинам, и бесчисленные сельские активисты подхватили его слова. Разрушив патриархальное домашнее хозяйство как основную производственную единицу, коллективизация предлагала радикальную перестройку сельской жизни, которая освободила бы женщин от многовекового гнета. Механизация, повышение производительности труда, индивидуальная заработная плата или кредиты, социализация домашнего труда создавали новую материальную базу для освобождения женщин в деревне. Наконец-то деревенская и городская семья «отомрет».

Однако новый энтузиазм в отношении освобождения женщин, вызванный радикальными преобразованиями в экономике, оказался недолгим. Хотя безработица исчезла, количество детских садов увеличилось, а возможности для получения образования и профессиональной подготовки расширились, обещание женской независимости так и не было выполнено. В результате стратегий накопления, характерных для первого и второго пятилетнего плана, в 1937 году женщины остались почти так же зависимы от семейной ячейки, как и 10-ю годами ранее. Коэффициент зависимости сократился с выходом женщин на рынок труда, но фактическая зависимость от семейной ячейки не уменьшилась. В период с 1928 по 1932 год реальная заработная плата упала на шокирующие 49 %. В результате реальный доход на душу населения, когда больше членов семьи стали работать, не увеличился, а фактически снизился до 51 % от уровня 1928 года[855]. Другими словами, теперь двое работников работали на зарплату одного. Теперь требовалось два дохода там, где раньше хватало одного. Если мужская «семейная зарплата» поддерживала семейную ячейку, обеспечивая зависимость женщин от мужчин, то стремительное падение зарплат имело аналогичный эффект: индивидуумы полагались на объединенные вклады членов семьи, чтобы обеспечить себе достойный уровень жизни. Семья, как критически заметила Е.О. Кабо в 1924 году, продолжала выполнять важнейшие функции распределения доходов и выравнивания потребления.

За время Второй пятилетки ситуация улучшилась незначительно. Уровень реальной заработной платы падал каждый год в период с 1928 по 1931 год, стабилизировался в 1932–1933 годах, в 1933 году немного вырос, в 1934 и 1935 годах снова упал и оставался стабильным до 1937 года. Соломон Шварц утверждает, что уровень жизни не мог бы упасть еще больше после 1931 года без «полной дезинтеграции экономической жизни». В 1937 году реальные заработки рабочих все еще были намного ниже уровня 1928 года[856].

Вступление женщин в ряды рабочей силы могло быть связано не столько с новыми возможностями, сколько с отчаянной необходимостью компенсировать падение доходов семьи. Возможно, плановики сознательно запустили падение реальной заработной платы для мобилизации резервов женской рабочей силы в городской семье[857]. Хотя необходимо проделать еще большую работу по изучению взаимосвязи между заработной платой и привлечением женского труда, один момент очевиден. Политика заработной платы не способствовала «отмиранию» семьи, а скорее опиралась на семейную ячейку как на эффективное средство эксплуатации труда. В период, который открыто определялся усилением накопления в каждой отрасли и на каждом заводе, именно институт семьи позволял государству извлекать излишки из труда двух рабочих за зарплату одного.