Казавшаяся неразрешимой проблема беспризорности приводила к постепенному отступлению от политики государственного воспитания детей, и кульминацией этого отступления стал декрет 1926 года, легализовавший усыновление. Этот указ принес некоторое облегчение переполненным детским домам, но не положил конец беспризорности. Даже когда экономика вернулась к довоенному уровню, бездомные и беспризорные дети продолжали бродить по улицам. По мере того как социальные связи между беспризорностью, матерями-одиночками, разводами и беспечностью мужчин становились все более очевидными, государственные органы делали все больший акцент на ответственности семьи. Именно беспризорность привела к этому сдвигу в политике как никакой другой социальный фактор.
В 1927 году в государственных учреждениях находилось около 190 000 детей, а на улицах – от 95 000 до 125 000[819]. На улицах можно было встретить сирот из бедных и безземельных крестьянских семей, детей батраков, работавших летом пастухами, детей из многодетных, обедневших семей и детей матерей-одиночек, безнадзорных детей, беглецов из детских домов[820]. Пятый Всероссийский съезд Отдела народного образования (ОНО) отмечал, что на тот момент основными источниками беспризорности и преступности среди несовершеннолетних стали уже не голод и недоедание, а «распад старой жизни и постоянное отсутствие какой-либо устойчивой формы новой жизни»[821]. Ужасы голода постепенно уступили место менее драматичным последствиям бедности и распада семей как основным источникам беспризорности.
Всесоюзное совещание по вопросам борьбы с детской беспризорностью, состоявшееся в апреле 1927 года, подтвердило, что беспризорность по-прежнему носит «массовый характер» в силу «экономических и бытовых условий». Заключительные резолюции совещания отражали преобладающую политику в отношении беспризорников, подчеркивая необходимость предохранительных мер, включая «усиление ответственности родителей за воспитание детей», очистку улиц от беспризорников и подготовку их к труду путем создания мастерских и программ трудового обучения в детских домах[822]. Акцент на предохранение выявил большее осознание связи между беспризорностью и распадом семьи, а также более сильное стремление к сохранению семейной ячейки.
В июне 1927 года ВЦИК и СНК приступили к реализации амбициозного трехлетнего плана, направленного на окончательное искоренение беспризорности. В соответствии с резолюциями, принятыми на Всесоюзном совещании по вопросам борьбы с детской беспризорностью двумя месяцами ранее, план предусматривал профессиональное обучение, перевод подростков в интернатах на производительный труд, увеличение помощи матерям-одиночкам и предоставление рабочих мест безработным подросткам. План предусматривал выделение 80 рублей в год на каждую мастерскую, в которой работает подросток, увеличение числа детей дошкольного возраста, направляемых на платное воспитание, создание общежитий для матерей-одиночек. Местным исполнительным комитетам поручалось разработать дополнительные экономические стимулы для поощрения усыновления детей крестьянами.
План выражал агрессивное стремление сократить число детей в государственных учреждениях. В нем ставилась задача в период с 1927 по 1929 год отправить из детских домов 68 000 детей, в основном подростков: 22 000 – в крестьянские семьи, 25 000 – на фабрики и в мастерские, 21 000 – к родителям, которые должны были получить материальную помощь. План предусматривал ряд мер по оказанию помощи матерям-одиночкам в сохранении семьи, включая временную государственную помощь. Уделяя особое внимание платному воспитанию и помощи семьям, план выявлял скрытое официальное предположение о том, что семья может заботиться о детях более эффективно, чем государство[823].
Согласно местным отчетам, план успешно сократил число детей на улицах. К октябрю 1928 года их число уменьшилось с примерно 125 000 до менее чем 10 000. Однако в письме Деткомиссии отмечалось, что местные чиновники склонны преувеличивать снижение, заявляя о маловероятном сокращении с 1500 до 720 беспризорников в Курской губернии, с 2000 до 450 в Орловской и с 12 000 до 4000 на Северном Кавказе[824]. Хотя достоверных данных нет, оценки указывали на огромные перемещения тысяч детей с улиц в детские дома и из детских домов на рабочие места, в семьи и на платное воспитание. Учитывая сохранявшуюся в конце 1920-х годов безработицу среди несовершеннолетних и ограничения на количество подростков, которые могли быть приняты на фабрики или в кооперативы, большинство беспризорников должны были быть отправлены в крестьянские семьи или возвращены обедневшим родственникам.
По мере того как центр усиливал давление, чтобы убрать детей с улиц, между центральными властями и местными нарастала тайная война. В апреле 1928 года Центральный комитет партии дал местным центральным комитетам строгое указание очистить улицы от беспризорников и следить за тем, чтобы дети не возвращались в свои прежние места жительства. Однако в 1930 году, согласно информации Деткомиссии, детские дома все еще находились «в чрезвычайно трудном положении», поскольку местные чиновники продолжали интерпретировать указания из центра как разрешение на закрытие детских домов. Они переводили дома в неприспособленные здания, из одного города в другой и из городов в сельскую местность. Деткомиссия отмечала, что многие дома находились в местах, не отвечающих санитарным нормам, а ассигнований на питание, обучение и присмотр за детьми было «совершенно недостаточно»[825].
Политика усыновления крестьянами оказалась плохой заменой хорошо финансируемым детским домам. Поступали многочисленные жалобы: на то, что семьи эксплуатировали детей и не разрешали им посещать школу; на то, что государство не обеспечивало последующего контроля; на то, что суммы, выделяемые на содержание детей, были слишком малы[826]. Дети, усыновленные зажиточными крестьянскими семьями в поисках дополнительной рабочей силы, эксплуатировались «самым бессовестным образом». Некоторые дети убегали и становились батраками, другие уходили в города. Один из членов суда отметил, что несколько обманутых и возмущенных беспризорников в его округе подали иск о компенсации за свой труд в хозяйстве двора. Суд признал обоснованность их требований, но был вынужден придерживаться постановления об усыновлении 1926 года, которое лишало усыновленных права на заработную плату или выдел (движимое имущество). В свете этих дел член суда призвал правительство отменить закон об усыновлении[827].
Однако критика усыновления крестьянами мало влияла на направление политики. С оживлением экономики чиновники стали поощрять усыновление детей городскими жителями. Нетрудоспособных, рабочих, служащих, пенсионеров, ремесленников, членов кооперативов, артели и даже студентов призывали брать детей из детских домов. Городским жителям гарантировали единовременное пособие в размере 50–100 рублей, ежемесячные выплаты в размере 8–15 рублей, 10 %-ную скидку на квартплату и другие налоговые льготы, чтобы покрыть расходы на воспитание ребенка. Детей запрещено было отправлять на работу раньше двенадцати лет[828]. Правила, регулирующие городское усыновление (или патронирование, как его называли), во многом повторяли более раннюю модель, разработанную для крестьянского усыновления. Семьям или частным лицам, нуждающимся в дополнительном доходе, настоятельно рекомендовалось подавать заявления, и все усилия были направлены на то, чтобы предоставить им серьезные денежные стимулы.
На протяжении конца 1920-х годов политика явно отдавала предпочтение семье как недорогой альтернативе государственной опеке. В отличие от Семейного кодекса 1926 года, который стремился сузить круг семейной ответственности, Бранденбургский предложил на сессии ВЦИК в ноябре 1928 года распространить юридическую ответственность за детей на приемных родителей, если родные родители умерли или не в состоянии обеспечить надлежащее воспитание. Учитывая большое количество разводов и повторных браков, его предложение затронуло бы значительное число семей. Он также предложил, чтобы в случае смерти родителей или опекунов ребенка, оставивших наследство, наследник был вынужден содержать их детей. В обоих предложениях ВЦИК стремился уменьшить ответственность государства, расширив определение понятия «семьи» и ее обязательств[829].
Если раньше отстаивалось превосходство государства над семьей в воспитании детей, то теперь все усилия были направлены на то, чтобы побудить родителей не допустить превращения детей в подопечных государства. В циркуляре Наркоматов здравоохранения и юстиции от 1927 года утверждалось, что матери, отказавшиеся от своих детей, не обязательно должны быть лишены родительских прав, поскольку детские дома уже сильно переполнены. Государственная помощь нуждающимся матерям выглядела предпочтительнее, чем помещение младенцев и детей в государственные учреждения, которые отличались высоким уровнем смертности. Если мать не в состоянии обеспечить уход за ребенком, его следует отдать в приемную семью, которая будет получать помощь за свои усилия. Циркуляр требовал ужесточить уголовное наказание за отказ от ребенка, а также обязать родителей платить за детей, помещенных в государственные учреждения. В нем отмечалось, что суды должны подключиться к борьбе с беспризорностью, активно разыскивая отцов, отказывающихся платить алименты и содержание. Наркомат здравоохранения предписал своему отделу материнства и младенчества (ОММ) организовать большое количество юридических консультаций для информирования женщин об их законных правах. В мае 1927 года Верховный суд постановил, что родители, бросившие своих детей возле детских домов, подлежат уголовному преследованию, а с мая 1930 года аналогичные санкции грозили родителям, бросившим своих детей в клиниках ОММ после того, как они доставили их туда на лечение[830].
Используя смесь побуждений и угроз, чиновники прилагали все усилия, чтобы уменьшить финансовое бремя государства, заставить родителей содержать своих детей и сохранить семейные узы. Хотя акцент делался в основном на краткосрочных, предохранительных мерах, отцовская и семейная ответственность начинала становиться важной проблемой. Однако до сих пор все меры носили административный характер: практические по своей направленности, они вытекали непосредственно из конкретных потребностей в снижении переполненности детских домов и младенческой смертности и решении проблемы беспризорности. Они не сопровождались массовой идеологической кампанией по возрождению традиционных семейных уз. Социальные работники, судьи и другие чиновники занимались повседневной работой по восстановлению семьи, но они все еще разделяли официальную приверженность ее постепенному «отмиранию». Их позицию четко сформулировал социолог С.Я. Вольфсон в своей главной работе, опубликованной в 1929 году. Вольфсон писал, что в настоящее время государство вынуждено использовать семью в качестве «вспомогательной социальной формации», даже если оно лишает семью ее социальных функций. Таким образом, государство занимает «позицию компромисса, обусловленного необходимостью использовать эту общественную ячейку»[831].