Новый Кодекс о браке, семье и опеке стал законом в январе 1927 года. Сторонники нового кодекса утверждали, что закон должен отражать жизнь, но уже через год стало очевидно, что жизнь также отражает закон. Новый кодекс сразу же повлиял на количество разводов по всей стране. Число разводов, и без того весьма значительное, увеличилось в 1926–1927 годах в европейской части СССР с 1,6 до 2,7 на 1000 человек. В сельской местности коэффициент разводов увеличился с 1,4 до 2,0, а в городах – вдвое, с 2,9 до 5,8[798]. В городах Центрально-промышленного района, куда входила Москва, показатель разводов увеличился более чем в два раза (с 3,0 до 7,2), а в городах Ленинградской области – почти в три раза (с 3,3 до 9,0). В Москве этот показатель подскочил с 6,1 до 9,3, в Твери – с 4,8 до 7,6, в Ярославле – с 4,0 до 7,8, в Ленинграде – с 3,6 до 9,8. А в городах, где уровень разводов прежде был ниже, он увеличился еще больше: в Саратове – с 1,9 до 6,2, в Самаре – с 1,9 до 6,3, в Иваново-Вознесенске – с 1,9 до 4,6, в Воронеже – с 1,8 до 7,8. В Ленинграде на 1000 браков приходилось 265 разводов в 1926 году и 657 в 1927 году. В Москве этот показатель подскочил с 477 до 741. Таким образом, к 1927 году в Ленинграде разводами заканчивались две трети всех браков, а в Москве – три четверти[799]. Коэффициент разводов в Москве продолжал расти, достигнув в 1929 году 10,1, т. е. почти четыре пятых всех браков заканчивались разводом (см. табл. 19).
В 1927 году около 20 % всех мужчин и 17 % женщин, вступавших в брак в городах, уже были разведены. В деревне эти показатели был несколько ниже, но все равно значительны – 11 % мужчин и 9 % женщин. Социолог С.Я. Вольфсон определил эту ситуацию как «сексуальный анархизм», отметив, что многие мужчины воспользовались новым кодексом, чтобы жениться на одной женщине за другой в головокружительной карусели серийных отношений[800]. К концу 1927 года это явление стало настолько распространенным, что Верховный суд обрек на уголовное преследование любого мужчину, зарегистрировавшего брак с единственной целью сексуальных отношений, а затем разведшегося[801].
Рост числа разводов и неразбериха в социальных отношениях были отражены в популярном анекдоте, который рассказывали в Москве в середине 1930-х годов:
Мужчина приходит в суд, от него требуют, чтобы он выплачивал алименты (треть своего дохода) бывшей жене.
«Я не могу, я уже плачу эту сумму другой бывшей жене», – сказал он.
«Что ж, вы должны заплатить вторую треть», – сказал судья.
«Не могу, ее я тоже уже плачу», – ответил мужчина.
«Ну, тогда вы должны заплатить третью треть».
«Не могу, и ее я плачу».
«Что вы имеете в виду? – спросил судья. – Вы выплачиваете всю свою зарплату бывшим женам? Тогда на что вы живете?»
«Я живу на алименты, которые моя жена получает от пяти других бывших мужей», – ответил мужчина[803].
Однако в реальности перераспределение богатства оказалось не таким уж эффективным и забавным. Новый Семейный кодекс предусматривал упрощенную процедуру развода, но трудности, с которыми сталкивались разведенные женщины, по сути, остались прежними. Хотя в течение 1920-х годов женщины постепенно возвращались в ряды рабочей силы, в большинстве отраслей промышленности процент работающих женщин едва превышал довоенный уровень. Количество яслей и детских садов было по-прежнему ничтожно мало. В 1926–1927 годах насчитывалось всего 1629 дошкольных учреждений, в которых воспитывалось 85 349 детей. Если даже включить в это число сезонные и сельские учреждения, то получалось, что государство обслуживало всего 150 000 детей при населении в 10 миллионов. Вольфсон объяснял: «Это значит, что государство пока берет на себя лишь самый незначительный процент забот по воспитанию детей данного возраста, остальной падает на семью»[804].
Более того, хотя некоторые положения нового кодекса предоставляли женщинам дополнительную защиту, другие усугубляли их проблемы. Передача разводов из судов в ЗАГСы упростила процедуру и облегчила нагрузку на суды, но одновременно удлинила и усложнила процесс подачи иска о взыскании алиментов или содержания ребенка. Согласно Кодексу 1918 года судья устанавливал размер денежного вознаграждения сразу после рассмотрения дела о разводе. Но начиная с 1927 года любой из супругов мог зарегистрировать развод в ЗАГСе без согласия или даже ведома партнера. Если при этом не делалось примечание об алиментах, нуждающийся супруг, чаще всего женщина, был вынужден подавать отдельный иск. Таким образом, новый кодекс ввел временной интервал между разводом и присуждением алиментов, которого многие женщины не могли себе позволить. Эта процедура была особенно неблагоприятна для женщин, которые не имели образования, не знали своих прав или не были знакомы с судебными и административными процедурами[805].
Новый кодекс также ограничил срок выплаты алиментов, разрешив платить алименты нетрудоспособному супругу только в течение одного года, а безработному – шести месяцев. Это положение затронуло и алименты, назначенные до 1926 года: если мужчина уже выплачивал алименты более шести месяцев или года, судья имел право отменить его следующие выплаты[806]. Два комментатора критически заметили, что это положение, имеющее обратную силу, «игнорирует феномен нашей современной нестабильной жизни: женщин, которые остаются в отчаянном положении». Они отметили: «Женщина в течение долгой супружеской жизни помогала мужу, окружала его своей „заботой“. Но за годы супружеской жизни она заработала множество проблем со здоровьем (частые аборты, болезни, сифилис и т. д.). В каком положении находится эта женщина? Защищает ли ее интересы новый Кодекс? Конечно, нет»[807].
Однако, несмотря на ограничения по срокам выплаты алиментов, новый Кодекс побудил многих женщин, особенно состоящих в фактическом сожительстве, подавать иски о взыскании алиментов после расставания или ухода супруга. Исследования показали, что количество исков о взыскании алиментов увеличилось примерно на треть. В Сибирском крае в 1926 году было рассмотрено 17 815 дел о взыскании алиментов, что составляло 9 % от общего числа гражданских дел. За первые шесть месяцев 1927 года – 11 579 дел, или 10 % от общего числа гражданских дел. Если спрогнозировать количество дел за весь год, то в 1927 году могло быть подано более 23 000 исков о взыскании алиментов, что на 30 % больше, чем в 1926 году. Исследование показало, что из 179 дел, поступивших в народный суд Новосибирского округа, включавшего два города и три села, подавляющее большинство (79 %) касалось алиментов на детей. 10 % остальных дел составляли иски пожилых родителей к своим взрослым детям о взыскании содержания. Только 7 % касались алиментов.
Большинство истцов в городах и селах Новосибирского округа составляли женщины. В городах 75 % истцов были работницы, потерявшие место, домохозяйки и нетрудоспособные, что является удивительно высоким показателем в свете ограниченного количества исков о личной поддержке. В сельской местности 75 % истцов составляли беднячки и 7 % – батрачки. Истцы, в основном женщины, явно находились в отчаянном финансовом положении. Положение ответчиков было несколько лучше. В городах почти половину (45 %) составляли служащие, около четверти – рабочие и пятую часть – ремесленники, занимавшиеся кустарным промыслом. К безработным относилась лишь малая часть. В сельской местности 25 % ответчиков были бедняки и около 40 % – середняки. Очень немногие зажиточные крестьяне оказывались вовлеченными в дела о содержании. Как в городских, так и в сельских делах мужчины, как правило, находились чуть выше своих партнерш по социальной шкале. Однако классовые различия были недостаточно велики, чтобы решить финансовые проблемы, с которыми сталкивались ответчики при выплате алиментов или содержания детей, поскольку даже служащие и середняки с трудом вносили ежемесячные платежи.
Исследование также выявило проблемы, возникшие в связи с передачей бракоразводных процессов из судов в ЗАГСы. На рассмотрение большинства исков уходило больше месяца, а некоторые дела затягивались на полгода и более. Предполагалось, что иски о выплате алиментов и пособий будут решаться быстро, чтобы женщина без дохода могла содержать себя и своих детей, но суды работали медленно, создавая значительный промежуток времени между разводом и вынесением решения[808].
Размер содержания детей по всей стране был невелик, особенно в сельской местности. В Вятской губернии, например, истцами были в основном крестьяне, и уездный суд присуждал около 4 рублей или меньше в месяц. Как и в Сибирском крае, дела рассматривались дольше, чем следовало. Одно дело тянулось так долго, что истица в конце концов написала: «Я смирилась со своим положением». Были и другие проблемы. Судьи часто не указывали сумму присуждения, а автоматически выносили решение: «Взыскать с ответчика прожиточный минимум по ставкам статбюро». Они не выясняли материальное положение спорящих сторон и не пытались разыскать отцов по искам об установлении отцовства[809]. И в сибирском, и в вятском исследованиях утверждалось, что рассмотрение дел об алиментах и содержании подрывается волокитой, плохой подготовкой, ненужными задержками и «формалистическими» решениями.
Однако главным препятствием для взыскания алиментов был не громоздкий судебный процесс, а отказ ответчика платить. Вятское исследование показало, что более 90 % мужчин отказывались платить добровольно[810]. Процедура взыскания алиментов с нежелающего платить ответчика была довольно простой, но коррупция, небрежность в работе и незнание закона зачастую приводили к бесконечным сложностям и задержкам. Если супруги заключали в ЗАГСе соглашение о назначении алиментов или содержания ребенка, а затем мужчина отказывался платить, женщина могла получить судебный приказ о взыскании. При отсутствии соглашения об уплате алиментов она могла подать иск в суд. В любом случае судебный исполнитель, получив список должников, был уполномочен взыскать деньги[811]. Но на деле судебные исполнители, перегруженные делами об алиментах, не спешили разыскивать пропавших или просрочивших платежи ответчиков. Мужчины меняли работу и адреса, пытаясь избежать выплат. Один парень в течение двух лет так часто менял работу, что ему пришлось получить новый паспорт: в старом больше некуда было ставить штамп о месте работы[812]. Судебные исполнители иногда отправляли женщин на работу к бывшим мужьям, чтобы забрать их деньги. Работодателям или бухгалтерам, которые зачастую «теряли» судебные приказы и «забывали» вычитать присужденные суммы из зарплаты ответчиков, несложно было отделаться от женщин, не знающих своих прав и не привыкших иметь дело с бюрократией. В некоторых случаях судебный исполнитель лишь отправлял обычную повестку, предписывающую ответчику заплатить, и не предпринимал никаких дальнейших действий по делу. Некоторые исполнители просто посылали судебный приказ по почте по месту работы ответчика, что, как правило, не приносило никаких результатов[813]. В любом случае тысячи женщин с нетерпением ждали выплат, которые так и не приходили.
Более того, карательные меры редко применялись к мужчинам, отказывавшимся платить алименты. Хотя Уголовный кодекс устанавливал, что «злостная» неуплата наказывалась шестью месяцами тюрьмы или штрафом до 300 рублей, Верховный суд в 1927 году постановил, что неуплата алиментов или содержания детей может считаться «злостной» только в том случае, если у ответчика были средства, но он отказался их выплатить[814]. Учитывая вполне реальные трудности рабочих и крестьян с выплатами, женщины имели ограниченные возможности для судебного принуждения.
В результате задержек и трудностей, мешавших выплате алиментов и содержания детей, ВЦИК и СНК в 1928 году постановили, что лица, ответственные за выплату алиментов, должны сообщать судебному исполнителю и своему работодателю о любых изменениях в адресе, месте работы или заработке. Непредоставление информации об этих изменениях считалось уголовным преступлением. Несколько месяцев спустя Наркомат внутренних дел (НКВД) разослал в краевые, областные и губернские отделы циркуляр с требованием обратить более пристальное внимание на разводы и алименты на детей. Местным органам предписывалось автоматически передавать в суд все дела, в которых оспаривались алименты. НКВД поручал местным ЗАГСам информировать родителей об их материальной ответственности перед детьми и следить за тем, чтобы алименты были четко установлены в тех случаях, когда это необходимо[815]. Эти инструкции, ранняя административная попытка усилить ответственность семьи, были прямым результатом проблем, возникшим в результате передачи разводов из судов в ЗАГСы.
Проблемы сохранялись – и даже усилились – к началу 1930-х годов. Хотя мужчины продолжали нарушать судебные предписания, в период с 1932 по 1934 год число приговоров за неуплату фактически сократилось. И даже в тех случаях, когда приговоры выносились, они были мягкими. Большинство мужчин приговаривались к принудительным работам, обычно сроком на шесть месяцев, которые они должны были отбывать на своем рабочем месте. На практике это было чуть больше, чем штраф. Значительный процент получал приговор в виде «условно-принудительного труда», что являлось практически синонимом оправдательного приговора[816].
Случай Анны Никитиной, 28-летней работницы фабрики, стал типичным. В 1934 году, после исчезновения мужа, Анна содержала двух маленьких детей и престарелую мать на свои заработки в 150–200 рублей в месяц. Когда социальные работники наконец нашли Никитина, Анна подала в суд. Суд обязал его выплачивать 38 рублей в месяц, и Никитин быстро переехал в деревню. Судебный исполнитель направил судебный приказ по его новому месту жительства, но обнаружил, что он снова переехал, на этот раз в соседний совхоз. Судебный исполнитель направил новый приказ директору совхоза, но безуспешно: Анна по-прежнему не получала денег. В течение последующих шести месяцев судебные органы направили ряд предписаний и запросов директору и прокурорам районного и областного уровня. В результате этого потока бумаг Анна получила 266 рублей, которые погасили долг Никитина за прошедшие девять месяцев. Тогда Анна снова обратилась в суд и успешно ходатайствовала перед судьей об увеличении суммы выплаты до 70 рублей в месяц. И опять Никитин прекратил выплаты, что вызвало новый шквал судебных решений. Тем временем дети Анны голодали. Наконец, после того как директору совхоза пригрозили судебным иском, Никитин нехотя выслал очередную единовременную выплату, которая никак не соотносилась с новой суммой, назначенной судьей. На очередной призыв к прокурору области пришел ответ, что место жительства Никитина теперь неизвестно, хотя по документам он продолжал работать и жить в совхозе. Тогда был подан иск к директору совхоза. Спустя два года после первого обращения в суд Анна ждала суда и над мужем, и над его работодателем, пока ее дети продолжали страдать из-за нехватки средств[817].
Успех Никитина в обходе решений судьи, его сговор с работодателем, неэффективность суда, разочарование Анны и страдания детей отражали картину, повторяющуюся в тысячах дел каждый год. В 1934 году через народные суды прошло 200 000 дел об алиментах[818]. Проблемы с исполнением решений вызывали растущее недовольство как среди женщин, так и среди работников суда.