К концу 1920-х годов врачи и исследователи были глубоко обеспокоены тем, что женщины прибегают к абортам. Они часто ссылались на падение рождаемости, тысячи случаев осложнений после операции, потерю рабочего времени на восстановление и пагубное влияние абортов на здоровье женщин. Врач, отчитывавшийся перед Научным обществом врачей в Симферополе в 1927 году, пришел к выводу, что в Крыму большое количество абортов «является важным антиобщественным фактором и представляет угрозу для неуклонного роста населения». На Первом Всеукраинском съезде акушерок и гинекологов в том же году врач из Старобельска сообщил, что соотношение абортов и родов выросло с 40 абортов на 100 родов в 1924 году до 84 на 100 в 1925 году, а в 1926 году превысило число родов и составило 107 на 100[778]. Вера Лебедева посчитала нужным опровергнуть эти мрачные прогнозы, указав на то, что аборты не оказали существенного влияния на рождаемость. При этом она отметила, что в Москве в 1926 году на 100 родов приходилось 65 абортов, и число их росло. К 1928 году московский врач на VIII Съезде акушерок и гинекологов отметил, что количество абортов превысило количество родов. Он предупреждал: «Мы должны обратить внимание на угрожающее преобладание абортов над родами среди современных молодых женщин и на неизбежные последствия этого: снижение рождаемости и трудоспособности женщин. Аборты, в конечном счете, ложатся тяжелым бременем на государство, поскольку сокращают вклад женщин в производство». Один из делегатов с Северного Кавказа отметил, что в его регионе число абортов в четыре раза превышает число рождений, а другой, с Украины, заявил об «эпидемии абортов»[779].

К концу 1920-х годов в ряде городов число абортов превысило число рождений. В Брянске на 100 родов в 1924 году приходилось 35 легальных и зафиксированных нелегальных абортов, в 1925 году – 46, в 1926 году – 166, в 1927 году – 244. К 1927 году число абортов в 2,5 раза превысило число рождений[780]. В Ленинграде с 1924 по 1928 год произошло почти шестикратное увеличение числа абортов – с 5,5 до 31,5 на 1000 человек. Соотношение абортов и рождений выросло с 21 аборта на 100 рождений в 1924 году до 138 в 1928 году[781]. В Москве в 1921 году на 100 родов приходилось 19 абортов, в 1922 году – 21, в 1923 году – 19, в 1924 году – 19, в 1925 году – 31, в 1926 году – 55, в 1927 году – 87, в 1928 году – 130, в 1929 году – 160. К 1934 году число абортов на одно рождение подскочило до 271, хотя в 1935 году оно несколько снизилось – до 221. Таким образом, к 1928 году число абортов в Москве превысило число рождений, а в 1930-е годы продолжало ежегодно превышать в два раза[782]. Если к этому добавить количество нелегальных абортов, то эффект этих чисел будет еще более разительным. И хотя рост числа абортов был наибольшим в крупных городах, в масштабах страны числа также были значительны. В России в 1926 году врачи сделали 121 978 легальных абортов. К 1935 году это число подскочило до 1,5 миллиона. В 1926 году на 1000 человек приходилось 1,3 аборта, в 1935-м – 13,1, т. е. наблюдался более чем десятикратный рост[783].

По мере роста числа абортов падала и рождаемость. С 1927 по 1935 год она снизилась с 45 рождений на 1000 человек в 1927 году до 43,7 в 1928-м, 41,4 в 1929-м, 39,2 в 1930-м, 36,9 в 1931-м, 34,6 в 1932-м, 32,4 в 1933-м, 30,1 в 1934-м и 30,1 в 1935-м. Хотя многие факторы способствовали падению рождаемости, поразительно, что это снижение, начавшееся в 1928 году, совпало с удивительным ростом числа абортов. К концу 1920-х годов в Брянске, Москве, Ленинграде, на Украине, Северном Кавказе и в других регионах число абортов превысило число рождений и продолжало расти. По словам советских демографов, аборт стал «основным средством внутрисемейного регулирования рождаемости»[784].

Хотя мы мало знаем о женщинах, делавших аборты в начале 1930-х годов, данные об абортах и рождаемости позволяют предположить, что миллионы крестьянок, приехавших в города и поступивших на работу в этот период, имели весомые мотивы для ограничения размера семьи. В период с 1932 по 1934 год в городах поселилось 2 834 300 женщин[785], что расширило их возможности для получения легальных абортов. Коллективизация, индустриализация и урбанизация сопровождались резким ростом числа легальных, а скорее всего, и нелегальных абортов. Женщины в рекордном количестве поступали на работу. Руководители предприятий настоятельно рекомендовали беременным женщинам не устраиваться на работу, чтобы избежать расходов на щедрый советский декретный отпуск. Злоупотреблений было множество: соискательниц часто подвергали тестам на беременность и предписывали сделать аборт или искать работу в другом месте. И, конечно, многие женщины шли на аборт по собственной инициативе. Исследование женщин, сделавших аборт в начале 1930-х годов, показало, что меньшее число из них было мотивировано бедностью, а большее – простым нежеланием иметь ребенка[786]. Голод в деревне, нормирование в городах и насильственное раскулачивание миллионов крестьян – все это способствовало резкому снижению рождаемости. Легальные аборты не были причиной этого снижения – это был просто один из нескольких методов, которые женщины использовали, чтобы не рожать детей.

В июне 1936 года, на фоне бурной пропаганды, ЦИК и Совнарком СССР издали декрет, запрещающий аборты. Те, кто производил операцию, наказывались минимум двумя годами лишения свободы, и даже женщины, сделавшие аборт, подвергались высоким штрафам после первого нарушения. Новый закон стимулировал деторождение, предоставляя стипендии новоиспеченным матерям, большие премии многодетным женщинам и более длительные декретные отпуска для женщин-служащих. Также было увеличено количество родильных домов, детских учреждений и молочных кухонь. В дополнение к мерам поощрения роста рождаемости было усложнено оформление развода и ужесточено уголовное наказание для мужчин, отказывающихся платить алименты или содержание ребенка. Запрет на аборты был центральным элементом более широкой кампании по пропаганде «семейной ответственности»[787].

Официальные лица никогда не обсуждали публично истинные причины запрета абортов. Рассказывая о новых достижениях в уровне жизни и радостях материнства, они настаивали на том, что женщинам больше не нужны аборты. Они подчеркивали временный характер прежней легализации и провозглашали, что теперь каждая женщина может реализовать свое право быть матерью. Однако официальное обоснование запрета не имело смысла. Если уровень жизни был настолько высок, что женщинам больше не нужно было прибегать к аборту, зачем было вводить уголовную ответственность за него?

Факты свидетельствуют о том, что запрет был вызван глубокой обеспокоенностью падением рождаемости в сочетании с осознанием глубинного смысла растущей статистики абортов. Собственные данные статистических органов о пациентках, сделавших аборт, давно уже показывали несоответствие официальных предположений действительности. Авторы декрета 1920 года полагали, что после ликвидации бедности у женщин отпадет необходимость в абортах. Критерии комиссий, отдававших предпочтение наиболее материально и социально уязвимым, косвенно отражали это убеждение. Однако большинство женщин, обращавшихся за легальными и нелегальными абортами в 1920-е годы, были не безработными, незамужними или совсем юными, а относительно обеспеченными замужними матерями, находящимися в расцвете своих детородных лет. Короче говоря, они не были ни из самых нуждающихся, ни из самых уязвимых, ни из самых маргинальных. Будучи в основном городскими наемными работницами или женами наемных работников, эти женщины отвечали не только на бедность и материальные лишения, но и на новые возможности, открывшиеся благодаря революции: образование, работу и политическую деятельность в широком мире.

В 1934 году С.Г. Струмилин, работая в органах бюджетной статистики, завершил грандиозный исследовательский проект по изучению рождаемости и младенческой смертности. Он собрал данные о 10 000 женщин за весь период их супружеской жизни, начиная с 1914 года. Выводы Струмилина оказали глубокое влияние на высшее руководство страны, поскольку они опровергли многие предположения, поддерживавшие государственную точку зрения на аборты. Во-первых, Струмилин отметил, что в период с 1914 по 1933 год количество браков неуклонно росло. Хотя это должно было привести к увеличению числа матерей на 2,5 миллиона и рождению по меньшей мере 750 000 детей, на самом деле рождаемость упала. Во-вторых, Струмилин показал, что по мере того, как семьи поднимались по социальной шкале от крестьян к неквалифицированным рабочим и квалифицированным промышленным рабочим, рождаемость в браке падала. Более того, плодовитость женщин, совмещавших наемный труд с воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства, была даже ниже средней. В-третьих, он предсказал, что если экономические цели будут достигнуты и в ближайшем будущем более 5 миллионов женщин войдут в состав рабочей силы, то можно ожидать, что рождаемость в городах сократится на 400 000 человек, т. е. почти на 10 %. К 1935 году в детородный возраст вступят женщины, родившиеся во время Первой мировой войны. Их и так было немного (из-за падения рождаемости во время войны), и еще большего снижения рождаемости можно было ожидать, когда эти женщины вышли бы на работу[788]. Исследование Струмилина показало, что улучшение материального положения и восходящая мобильность приведут к снижению рождаемости.

Данные по бракам, рождаемости, абортам и социологии пациентов, делающих аборты, в совокупности дали однозначный ответ: во-первых, рождаемость падает и будет падать в будущем, а во-вторых, российские матери на протяжении своей репродуктивной жизни неоднократно прибегают к абортам, чтобы ограничить размер своей семьи.

Чиновники полагали, что падение рождаемости можно остановить, введя уголовную ответственность за аборты. Это предположение резко отличалось от прежней точки зрения государства, которое считало, что криминализация мало что может сделать для изменения сложных социальных условий, заставляющих женщин идти на аборт. Однако к 1936 году чиновники отказались от мысли о бесполезности репрессивных мер. Теперь они придерживались суровых взглядов юриста, который провозгласил: «Проект закона правильно предлагает применять уголовную репрессию к лицам, понуждающим женщину к производству аборта»[789].

Закон 1936 года спутал используемый женщинами метод ограничения рождаемости в браке (легальный аборт) с их мотивами. Государство полагало, что, лишив женщин метода ограничения рождаемости, оно также устранит их мотивацию. Статистика вскоре доказала, что это убеждение глубоко ошибочно. Криминализация уничтожила возможность легального аборта для сотен тысяч женщин, но она так и не смогла убедить женщин вернуться к практике деторождения патриархальной крестьянской семьи. В итоге государству не удалось существенно повысить уровень рождаемости. Запрет привел к немедленному росту, но он продлился всего несколько лет. К 1938 году рождаемость снова начала падать, а к 1940 году она вернулась к уровню 1935 года, до введения запрета на аборты[790].

Несмотря на запрет, частота абортов оставалась высокой. В Москве на 1000 человек приходилось 9,7 абортов в 1925 году, 15,8 в 1926 году и 12 в 1939 году[791]. В городах России их было 6,1 в 1926 году, 9,6 в 1938-м и 10,8 в 1939-м. А в сельской местности – 0,3 в 1926 году и 1,3 в 1939-м[792]. Таким образом, к 1939 году, несмотря на запрет, частота абортов была выше, чем в 1926 году в период легализации. Многие из абортов, сделанных после 1936 года, были «чисткой», которую врачи проводили для женщин, поступивших в больницы с кровотечением после нелегальных операций. По оценкам одного демографа, после 1936 года только 10 % всех абортов, сделанных в больницах, были легальными абортами, произведенными по медицинским показаниям. Остальные 90 % составляли аборты, которые начались вне больницы: 30 % – нелегальные аборты и 60 % – непроизвольные выкидыши[793]. Однако любая женщина, обратившаяся в больницу после 1936 года, с большой неохотой призналась бы в незаконном аборте, и вполне вероятно, что процент нелегальных абортов, с последствиями которых имели дело в больницах, был гораздо выше. После 1936 года врачи наблюдали огромный рост числа женщин, страдающих от инфекций, перитонита, перфорации, кровотечений, хронических воспалений, сепсиса, бесплодия и других осложнений. Смертность от нелегальных абортов резко возросла. Проведенное в 1960-х годах исследование 1000 женщин в менопаузе показало пугающую распространенность нелегальных абортов после декрета 1936 года. Детородный возраст многих из этих женщин совпал с периодом запрета. Из способных к зачатию женщин только одна треть рожала детей, но никогда не делала абортов. Около 5 % делали аборт при каждой беременности, а более 60 % рожали детей и делали аборты. Среди женщин, делавших аборты, 28 % шли на это 1 раз, 23 % – 2 раза, а 49 % – 3 раза и более. В среднем у способной к зачатию женщины было около пяти беременностей, три из которых заканчивались абортом[794].

В конечном итоге репрессивные меры оказались бесполезными как для повышения рождаемости, так и для искоренения абортов. Нелегальные аборты не исчезли даже в период легализации, и многие женщины, несомненно, вернулись к подпольной практике готовых прийти на помощь врачей, акушерок и повивальных бабок. Данные убедительно свидетельствуют о том, что снижение рождаемости в 1938 году было связано с успехом в расширении женщинами сети нелегальных абортов[795]. В отсутствие надежной контрацепции женщины продолжали использовать аборты, пусть и нелегальные, в качестве основного метода контроля рождаемости. И в результате они страдали, болели и умирали.