Если вопрос о фактическом браке и его определении приковывал внимание ученых-юристов, то вопросы алиментов и имущества вызывали горячий интерес у неакадемических участников дебатов. И крестьяне, и женщины придерживались твердых, хотя и диаметрально противоположных взглядов относительно экономических аспектов брака.

Крестьяне отрицательно относились к разводам как по социальным, так и по экономическим причинам. Сама концепция развода была им чужда, поскольку ставила под угрозу существование двора как основной производственной единицы. Волков, крестьянский делегат на сессии ВЦИК 1926 года от Иваново-Вознесенской губернии, рассказал, что недавно жена написала ему о соседке, муж которой вдруг решил развестись. «Извините, – воскликнул Волков с недоуменным возмущением, – его что-то должно связывать, чтобы он не мог просто сказать, что жить с женой не хочу»[655]. Крестьяне беспокоились, что на весь двор будет возложена ответственность за уплату алиментов или содержания детей, которые был должен один из его членов. «Почему мы все должны платить?» – кричал почти каждый крестьянин, выступавший перед ВЦИК.

A. Т. Картышев, один из крестьянских делегатов, прямо заявил: «Мы не должны отвечать за грехи других. Братья, сестры, родственники, родители не должны отвечать за сыновей и других родственников». Он настаивал на том, что ВЦИК должен положить конец ситуациям, когда крестьянин вынужден продавать свою последнюю кобылу, чтобы оплатить содержание ребенка своего сына[656]. Блинов, крестьянин из Тамбовской губернии, категорически соглашался: «В крестьянском дворе лошадь продать нельзя, корову нельзя»[657]. Более бедные семьи просто не могли позволить себе платить алименты. Корытин, крестьянин из Смоленской губернии, утверждал, что развод не должен разрешаться без веских причин. Возможно, в городах развод не имел большого значения, с неодобрением заметил Корытин, но для крестьянина он был чрезвычайно важен. «Редко кто живет один, – говорил он. – Муж и жена живут со всей семьей, и поэтому в случае развода страдают все. Почему мой брат должен страдать, если я разведусь с женой и суд присудит мне платить?»[658]

Существенным препятствием для решения проблемы алиментов была экономическая неделимость двора. Крестьяне подчеркивали, что суд должен требовать выплату только из доли ответчика, но это создавало две проблемы. Во-первых, выделить долю ответчика было сложно, а то и невозможно. Во-вторых, его доля часто оказывалась недостаточной для удовлетворения потребностей женщины или ребенка. Два крестьянских делегата на сессии ВЦИК проявили тонкое понимание законов о собственности в проекте Кодекса и в Земельном кодексе, когда лукаво предложили подчинить двор тем же законам, что и городскую семью. Крестьянка, вступившая во двор мужа после замужества, не должна была иметь права на полную долю в имуществе семьи. Пусть ее права, как и права домохозяйки, будут ограничены имуществом, приобретенным в браке. Костенко, крестьянин с Северного Кавказа, дерзко предложил отменить раздел Земельного кодекса, который давал женщинам полное право собственности на имущество двора[659].

Протекционисты с пониманием относились к жалобам крестьян, но не поддерживали никакого ущемления прав женщин. С марксистской точки зрения они утверждали, что развод недопустим как в деревне, так и в городе. Свободные отношения – это хорошо, утверждал один из делегатов на сессии ВЦИК 1926 года от Тамбовской губернии, если речь не идет о детях. Он сформулировал проблему прямо: «Приходит <..> женщина и говорит: „Вот, товарищ дорогой, вы у меня ночевали, и от этого получилось „уа-уа“, – пожалуйста, обеспечьте его“. А он на это говорит: „Пошла вон“. Женщины не могли взыскать алименты, потому что мужчины переезжали, чтобы не попасться судебному исполнителю»[660]. И даже если мужчина платил свою долю, типичный объем выплат не позволял содержать ребенка[661]. Сольц утверждал, что алименты не могут защитить женщин. Экономические вопросы брака не могут решаться с помощью судебных постановлений. «Суд выносит приговор, – язвительно заметил Сольц, – но в то же время подсудимый имеет право менять жену каждую неделю». «Не надо иметь пять жен, – заявлял Сольц, – вот что следует сказать!»[662] Протекционисты утверждали, что советская семейная политика поощряет сексуальное поведение, которое экономика семьи и государства не может поддержать. Суды захлестнули дела о выплате алиментов и пособий на детей. Необходимы были меры по стабилизации общественных отношений и сохранению семьи.

Крыленко утверждал, что мужчин нужно заставить платить алименты. Сочувствие к их проблемам – не что иное, как «мелкособственническое настроение», а Сольц – «идеолог этого настроения»[663]. Члены президиума Ленинградского губернского суда в подавляющем большинстве высказались за проект, утверждая, что алиментные дела вовсе не переполняют суды. Один из судей отметил, что алименты служили «уздой» для мужской сексуальности. Кроме того, многие судьи отмечали, что проект был просто письменным выражением существующей судебной практики. С 1922 года суды признавали совместную собственность и присуждали алименты партнерам, состоящим в фактическом сожительстве[664].

Бранденбургский стремился решить проблему алиментов, ограничивая содержание и определяя его условия[665]. С одной стороны, он считал позорным, что домохозяйка, состоявшая в браке пятнадцать лет, после развода может остаться ни с чем. Но с другой стороны, если мужчина снова женится и создает новую семью, как долго он должен содержать свою бывшую жену?[666] Поскольку новый кодекс распространял свое действие на безработных супругов, а также на нуждающихся и нетрудоспособных, Бранденбургский опасался, что закон может быть использован теми, кто не хочет работать. Один из крестьян привел в пример ситуацию, когда женщина выходит замуж, симулирует болезнь, разводится с мужем и рассчитывает жить на алименты до конца своих дней. «Мы должны выжечь этих нахлебников раскаленной кочергой», – заявил крестьянин[667]. Окончательная редакция Кодекса признала подобные настроения, определив и ограничив понятие алиментов.

Хотя прогрессивные юристы соглашались с необходимостью ограничить срок алиментов, жалобы крестьян вызывали у них мало сочувствия. Крыленко, вызвав крестьянского делегата на сессии ВЦИК 1925 года на диалог, примечательный лишь взаимным непониманием, несколько раз настаивал на том, что по закону алименты должен платить только ответчик[668]. Относясь нетерпимо к проблемам крестьян, Крыленко позже писал, что основным их требованием являлась полная отмена алиментов, и эту точку зрения он принять не мог[669].

Курский относился к проблемам крестьян более сочувственно, но перенес юридическую ответственность за алименты и двор из Семейного кодекса в Земельный. «Конечно, важно, что требования раздела имущества тяжелы для двора, но я думаю, что вопрос об алиментах в крестьянском быту должен рассматриваться не здесь, а в законах о земле»[670]. Курский верно подметил, что алименты и содержание детей в сельской местности относились к Земельному, а не к Семейному кодексу. Стремясь уравновесить потребности женщины и ребенка с экономической жизнеспособностью двора, наркоматы земледелия и юстиции постановили, что если индивидуального имущества отца недостаточно для содержания ребенка, то выплачивать его должен весь двор[671].

Проект кодекса изменил земельное законодательство только в одном отношении. Признание фактического брака давало незарегистрированной крестьянской жене право на взыскание алиментов. Положения об алиментах были идентичны как в Кодексе 1918 года, так и в проекте, а положение о совместной собственности в проекте предшествовало положениям о собственности в Земельном кодексе и заменяло их. Таким образом, во многих отношениях дискуссия была, как отмечал Бранденбургский, бессмысленной в юридическом плане. Однако крестьяне воспользовались этой возможностью выразить свое общее недовольство подходом к разводу.

Как прямо заявил один из крестьянских делегатов, «неважно, кто несет ответственность. Мы должны это изменить!»[672]

Группа интересов женщин решительно противостояла крестьянам в вопросе об алиментах. Крестьянки часто расходились во мнениях с мужчинами, настаивая на праве женщины взыскивать алименты и содержание детей после развода и демонстрируя удивительное отсутствие сочувствия к экономическим интересам патриархального хозяйства. Панарьина, делегатка от крестьян Воронежской губернии, гневно требовала: «От делегатов-крестьян я теперь слышу заявления, что не нужно, дескать, разрушать наше хозяйство, не нужно брать на уплату алиментов из имущества. Но с чем же тогда крестьянка должна оставаться? Почему же должен мучиться ребенок?» Она решительно заявила, что женщине должны отдать часть из общего хозяйства, «хотя бы выделить корову»[673].

Группа интересов женщин была особенно чувствительна к проблемам разводов и алиментов. Лебедева, глава ОММ, выступала против проекта именно потому, что считала, что он приведет к увеличению числа разводов и брошенных женщин. Выражая распространенную женскую жалобу марксистским языком, она объясняла: «Уровень заработной платы и весь комплекс наших общественно-производственных отношений таков, что никакая частно-правовая единица такой нагрузки в 2, 3, 4 жены не выдержит». Частые разводы подрывают интересы женщин, «потому что при теперешних материальных и бытовых условиях один муж не может содержать трех жен»[674].

Работницам и крестьянкам не требовалось формального образования в области марксистской политэкономии, чтобы понять этот момент. Несколько женщин обсуждали проблемы развода, алиментов и содержания детей в точных бюджетных терминах. Приводя в пример свои скромные семейные бюджеты, они объясняли юристам, что на среднюю мужскую зарплату можно содержать не более одной семьи[675]. Если мужчина женился много раз – а таких было немало, – женщинам было еще сложнее взыскать адекватные алименты. Один из делегатов сессии ВЦИК заметил: «Мы знаем случаи, когда мальчишки 18–20 лет по 15 раз регистрировались, причем в 10 случаях были последствия. Что вы возьмете с него в судебном порядке? Ничего»[676]. Женщина из сельской местности писала: «В городах и в деревне можно найти немало семей, брошенных мужьями. Хотя они иногда платят алименты, их не хватает на жизнь, и часто они просто перестают их платить. Это больнее всего сказывается на детях. <..> В некоторых случаях в этих трагедиях виноваты женщины, но в основном это мужчины»[677].

Учитывая высокий уровень женской безработицы, низкий уровень заработной платы в целом, концентрацию женщин на низкооплачиваемых работах, отсутствие адекватных детских садов и патриархальную структуру деревенской жизни, женщины страстно выступали против частых разводов и подчеркивали, что мужчины должны брать на себя больше ответственности за свое сексуальное поведение. Пасынкова, делегат на сессии ВЦИК, выступила от имени многих женщин, гневно осуждая мужскую безответственность. «У некоторых мужчин по 20 жен, – говорила она, – с одной они живут неделю, с другой – две, и каждой оставляют по ребенку. Этого нельзя допускать!» Осуждая отсутствие у мужчин приверженности браку, она с сарказмом заметила: «Мужчины всегда говорят, что виноваты женщины, клянутся, что у них нет ничего общего с женами. Это все смешно: неужели можно столько раз жениться и ни разу не иметь ничего общего? Они сами не хотят жить вместе»[678].

Делегат на сессии ВЦИКа, работавшая на текстильной фабрике, сожалела о распаде семейной жизни, который она видела вокруг себя. Она говорила: «Выходит девушка замуж, проходит год-другой – муж ее бросает, она уходит к другому, там появляются еще дети». «Что это за жизнь?» – спрашивала она своих коллег-делегатов. Она обратила внимание на широко распространенное явление, разрушающее браки представителей рабочего класса. По мере того как мужчины использовали возможности социальной деятельности, созданные революцией, некоторые из них стали считать своих жен отсталыми и необразованными. «Когда вы работаете на фабрике, вы наблюдаете очень неприятную картину, – говорила она. – Пока парень не участвует в политической деятельности, он работает и уважает свою жену, как и положено. Но стоит только немного продвинуться по службе, и между ними уже что-то встает. Он начинает держаться подальше от семьи и жены, она уже нехороша для него»[679].

Гнипова, другой делегат на сессии ВЦИК, согласилась с этим мнением. Она сказала, что может понять мужчину, который женился на короткое время, а потом развелся с женой, потому что у них не было ничего общего. «Но, – с возмущением добавила она, – я не могу простить мужчину, который живет с женщиной двадцать лет, рожает пятерых детей, а потом решает, что жена его больше не устраивает. Почему раньше она ему подходила, а теперь нет? Как вам не стыдно, товарищи мужчины». Гнипова обвинила мужчин в том, что они используют женщин, пользуются их трудом, а потом избавляются от них, когда те становятся старше и теряют привлекательность. «Он не понимает, почему она так подурнела, – объясняла Гнипова, – а это потому, что она износилась ради него». Гнипова осуждала тех мужчин, которые предавали своих жен и оправдывали свои поступки «любовью». «Это не любовь, – твердо заявила она, – это свинство». Гнипова отметила, что мужчины, воспользовавшись законом, предоставляющим легкий развод, бросают своих жен и семьи. Она пародировала популярное клише мужского менталитета: «Вот она, свобода. Я чувствую себя свободным. Дайте мне развод»[680].

Женщины-делегаты выразили особую обиду по отношению к мужчинам, которые ушли из брака, потому что у них больше не было ничего общего с женами. Они с недоверием относились к новой «общности», которую мужчины так легко находили с молодыми, менее обремененными женщинами. Эти женщины и тысячи им подобных ценили другую общность в браке: основанную на совместном ведении хозяйства, рабочем партнерстве и взаимной заботе о детях. Общность, основанная на личных склонностях и сексуальном влечении, представляла опасность для женщин, которые всю жизнь трудились в узких пределах дома или фабрики, имели детей, нуждавшихся в питании и присмотре, и которые в какой-то степени экономически зависели от своих мужей.

Ни одна из участниц дебатов не утверждала, что женщины должны подражать мужскому сексуальному поведению. Напротив, многие настаивали на необходимости более серьезного, ответственного подхода к сексу и браку. Гнипова критиковала женщин за то, что они сами способствуют своей сексуальной эксплуатации. «Вы сами это допустили, товарищи женщины. <..> Мы слишком дешево себя ценим». «Один мужчина не должен иметь четырех женщин, – утверждала она, – а должен ждать одну два месяца. Вопрос в том, как нам избежать того, чтобы нас меняли, как цыганок?» Гнипова призывала покончить с мужской распущенностью, чтобы «не страдали наши дети и не разрушались наши семьи»[681].

Разрушенные семьи и страдающие дети были постоянными темами при обсуждении проекта Кодекса. Пожилая делегатка-крестьянка из Сибири Шурупова в своем выступлении на сессии ВЦИК описала последствия развода. «Для мужчины опасности нет, – заявила она, – он встретит другую и будет жить с ней. Но женщине ужасно трудно жить в таких условиях. Все, что ей достается, – это бедность, а бедность никуда не ведет». Она отметила, что страна отчаянно нуждается в детских домах, но добавила: «Если бы государство взяло на себя такую ответственность сейчас, оно бы потерпело неудачу». В отсутствие достаточных государственных ресурсов Шурупова возложила вину на мужчин. «Мы тоже совершаем ошибки, – сказала она, – но все равно в большинстве случаев виноваты мужчины». Шурупова утверждала, что мужчина должен содержать своих детей независимо от того, сколько у него бывших жен. Она прямо заявила делегатам-мужчинам: «Любите кататься – люби́те и саночки возить»[682].

Женщины стремились сохранить семью в той мере, в какой она представляла собой реальные личные узы между родителями и детьми. «Отмирание» семьи представляло собой не абстрактную реструктуризацию отношений между полами, а постоянно присутствующую опасность того, что они не смогут прокормить своих детей. Противодействие женщин разводам и свободным отношениям основывалось на отчаянной необходимости для них в полном доступе к заработку мужа. Одна жена из рабочего класса с мрачной прямолинейностью заметила: «Женщина в большинстве случаев и более отстала и менее квалифицирована, и потому – менее самостоятельна, чем мужчина. <..> Выйти же замуж, народить детей, закабалиться кухней, а потом быть брошенной мужем – очень тяжело для женщины. Вот почему я тоже против легкости развода»[683]. Другая женщина, работающая в Женотделе в сельской местности, прочитала статью Александры Коллонтай в своей местной газете и выразила аналогичное неодобрение. Она написала: «Мне кажется, что ее взгляды [Коллонтай] направлены на разрушение семьи. Она предлагает „свободную любовь“ и „свободный союз“. Она считает, что духовная жизнь человека, насколько она обширна и сложна, не может быть удовлетворена союзом с одним человеком, но что человеку нужно несколько „партнеров“. <..> У нас, в деревне, это называется просто развратом». Она писала: «Мы должны бороться за сохранение семьи. Алименты необходимы до тех пор, пока государство не может взять всех детей под свою защиту»[684].

Многие женщины прямо выступали против свободных отношений, настаивая на ограничении количества разводов, возможных по закону. Одна работница текстильной фабрики сказала: «Я прошу других работниц добиться принятия декрета о прекращении серийных браков»[685]. Уборщица из Москвы написала письмо, в котором выражала те же чувства: «Надо сократить разводы, а то от них ущерб и государству, и матери»[686]. Другие женщины пошли еще дальше, требуя наказывать людей, вступающих во внебрачные связи. Группа из десяти домохозяек утверждала, что правительство должно «усилить наказания для мужей, которые, будучи в браке, связывают себя с другими женщинами, а также… установить наказания и для этих женщин»[687].

Эти женщины яростно отстаивали строгую сексуальную мораль и были готовы добиваться ее соблюдения репрессивными мерами в отношении как мужчин, так и женщин. Отвергая некоторые из более прогрессивных черт советского семейного права, они стремились ограничить разводы, установить карательные меры за внебрачные связи и ограничить ответственность мужчин за внебрачных детей. По иронии судьбы они стремились восстановить многие черты патриархальной системы царского права.

Сексуальный консерватизм женщин был прямым следствием разрыва между законом и жизнью. Их материальное положение было настолько ненадежным, что они не могли позволить себе личную свободу, утверждаемую советским законодательством о разводах. Их собственные семейные доходы, шатко балансировавшие на тонкой грани, отделяющей обеспечение выживания от разорения, не могли выдержать потери мужской зарплаты. В этих условиях подавление внебрачной женской сексуальности отвечало не только мужским интересам, но и экономическим интересам всей семьи. Женский сексуальный консерватизм служил стратегией сохранения семьи как экономической единицы.