Различия в ценностях, которые эти четыре группы придавали браку и семейной жизни, наиболее ярко проявились в ходе бурного обсуждения брака де-факто, поскольку это положение, как никакое другое, напрямую бросало вызов основному, традиционному представлению о браке. Крестьяне занимали наиболее прямолинейную позицию. Они выступали за четкую, недвусмысленную регистрацию брака и решительно отказывались признавать фактическое сожительство. На своих сельских собраниях они приняли следующие резолюции: «Законным браком считать только зарегистрированный брак» и «В целях более точного и удобного учета и скорейшего установления отцовства регистрацию браков признать необходимой»[603]. Один из крестьянских делегатов сессии ВЦИК 1926 года сказал о проекте: «Деревне это не нужно. Деревня требует стойкого закона, который не шатался бы. Деревня требует, чтобы жених и невеста зарегистрировались, а не так, что сегодня связался с одной, завтра с другой, – а суд признает все это браком»[604]. Другой крестьянский делегат спросил просто: «Разве в деревне у нас такое положение, что там можно проповедывать свободный брак? Возьмем наши окраины. Мы имеем там 95 % неграмотного населения, которое живет, в своем большинстве, в условиях натурального хозяйства, родовых отношений. Вы здесь проповедуете о том, что всякое сожительство должно считаться браком. Это можно сказать только для маленькой группы сознательных граждан – для таких, как т. Крыленко»[605].

Крестьяне были глубоко обеспокоены тем, что брак де-факто подорвет экономическое единство хозяйства. Имущество двора было совместным, и крестьяне опасались, что социальная нестабильность приведет к обнищанию или распаду двора. Архангельские крестьяне в резолюции, которую Курский счел «чрезвычайно характерной», высказались за необходимость ограничения раздела в интересах хозяйства. В других деревенских резолюциях выдвигались аналогичные требования, в том числе необходимость ограничения разводов и обязанностей домохозяйства по выплате алиментов. В одной из резолюций особо отмечалось, что женщина, состоящая в незарегистрированном браке, не должна иметь права на раздел[606]. Крестьянин Мариненко, делегат сессии ВЦИК 1925 года, представившийся как «выходец из темных земель, из далекой и одинокой губернии», изложил свои возражения очень просто: «В моей губернии этот план нас не устраивает. Он приведет к разорению семьи»[607]. Другой крестьянин разразился тирадой против нахлебников, паразитов и коварных женщин. Он утверждал, что признание фактического брака приведет к бесконечной юридической путанице и неравенству. Женщины будут использовать закон в своих интересах. Под смех других делегатов он объяснил: «Вы несколько раз ходите в клуб, помогаете женщине разобраться в политическом вопросе, а в следующий момент оказываетесь в суде»[608].

Многие крестьяне считали, что брак де-факто приведет не иначе как к социальному и моральному хаосу. В резолюции крестьян Архангельска говорилось, что фактический брак будет способствовать в деревне «разврату и другим вольностям»[609]. Волков, крестьянский делегат сессии ВЦИК 1926 года, высмеивал мнение о том, что фактический брак – это положительное явление. «Деревня стоит за то, чтобы того развала, какой у нас существует в городе в брачных отношениях, не допустить в деревне, – твердо заявил он. – Что будет, если 85 % населения – крестьянство – будет заниматься теми же вещами, какими вы заняты в городе? Мы потонем в этом хаосе»[610]. Многие крестьяне выражали глубокое недоверие к городской жизни и подчеркивали необходимость строгой морали, крепких семейных уз и четкого определения брака.

Протекционисты также выступали против признания фактических браков, хотя и не разделяли консерватизма крестьян. Эта группа, в которую входили такие известные деятели, как старый большевик и действующий прокурор Верховного суда СССР П.А. Красиков, нарком здравоохранения Н.А. Семашко, Давид Рязанов, Арон Сольц и другие, занимавшие важные судебные и партийные посты, считала, что семья со временем отомрет. В отличие от крестьян, они предвкушали приход социалистического общества. Но они с сознательно марксистских позиций утверждали, что новый кодекс не соответствует экономическим реалиям страны. Красиков утверждал, что семья по-прежнему выполняет важнейшую функцию распределения богатства между ее членами: молодыми и старыми, мужчинами и женщинами, трудоспособными и нетрудоспособными. Брак и семья имели «чрезвычайно важное значение», пока в обществе еще не было «полного обобществления средств производства и средств потребления». В свете «недостаточного развития наших общественно-производительных сил» изменение законов о браке и семье принесло бы больше вреда, чем пользы[611].

Сольц утверждал, что Кодекс был основан на «идеалистических принципах» сексуальной свободы и свободы от вмешательства государства. Но эти принципы могут быть реализованы только в коммунистическом обществе будущего. Сольц мрачно заметил: «Мы разрушаем семью, не принимая на себя ее материальных обязанностей»[612]. Заместитель председателя Верховного суда М.И. Васильев-Южин также считал проект «преждевременным». Он обвинил Крыленко в том, что тот был «неисправимым утопистом», «идеалистом», который «безгранично верил в силу разрабатываемых им законов, хотя они и не имеют прочной материальной базы». «Я старый марксист и революционер, – заявил Васильев-Южин. – Как старый марксист, я привык рассматривать явления с точки зрения их развития и движения. Все, что мы хотим сейчас, еще невозможно»[613].

Другой протекционист, И. Кондурушкин, указывал на многочисленные практические проблемы. Признание фактического брака привело бы к бесконечным спорам между супругами, которые пришлось бы разрешать судам. Новый Кодекс был несовместим с потребностями крестьянства, все еще занятого мелким товарным производством. А государство еще не могло обеспечить всех нуждающихся. Кондурушкин откровенно говорил: «…развал семьи в данный момент это значит: увеличение количества беспризорных, рост преступности, а может быть, и увеличение случаев детоубийства, и, конечно, церковных браков в деревне». Кондурушкин лаконично подытожил: «…новый проект хотел обогнать экономику, историю»[614].

Учитывая отсталость производственных отношений, протекционисты подчеркивали важную социальную роль брачного договора. Красиков утверждал, что брак – это прежде всего общественное, а не частное дело, и его основы необходимо укреплять и пропагандировать[615]. Регистрация, как отмечал Сольц, была главным средством публичного утверждения брака. «Необходимо отличать брак от полового акта», – отметил он[616]. Кондурушкин яростно осуждал «анархистский» взгляд на брак как на сугубо личное дело. «Да ты и сам рано или поздно, – мрачно предрекал он, – прибежишь за этой общественной санкцией, когда обратишься в суд»[617]. А Рязанов гневно отверг новый кодекс как «мелкобуржуазный, мещанский, анархический проект». Под одобрительные возгласы и аплодисменты других делегатов он громко заявил: «Не всякое спаривание есть брак». «Старина!» – крикнул кто-то из зала. «Вам нужно омолодиться», – крикнул другой. «Не всякая старина плоха, – спокойно ответил Рязанов – И не каждый представитель интеллигенции – интеллигентный человек». Проект, по опытному мнению Рязанова, страдал «болезнью юридической левизны»[618].

Протекционисты считали, что проект не только преждевременен, но и наносит ущерб интересам женщин. В язвительной критике новой морали, опубликованной в 1923 году, Иван Степанов, редактор «Ленинградской правды» и «Известий», утверждал, что разрушение традиционного брака привело к еще более гнетущим условиям для женщин. Главная проблема заключалась в неспособности правительства создать центры по присмотру за детьми и другие коммунальные учреждения, которые освободили бы женщин от их традиционного бремени. Степанов не испытывал ничего, кроме презрения, к мужчинам, которые бросали беременных женщин, а затем воспевали новую форму брака. Он утверждал, что признание брака де-факто только поощряет безответственность мужчин. Хотя прежний закон не мог запретить мужчинам бросать своих детей, по крайней мере, «Раньше нравы требовали, чтобы отец нес свою долю тягостей по воспитанию ребенка. <..> Теперь нравы этого не требуют от отца». Степанов заключил: «…мы провели резолюцию о браке таким образом, что от этого выиграл только мужчина, а женщина поставлена в трагическое положение»[619].

Будучи членом Центральной контрольной комиссии, Сольц был особенно хорошо осведомлен о проблемах брошенных женщин. Жены членов партии постоянно умоляли его принять меры против их бывших мужей за неуплату алиментов и содержания детей. По мнению Сольца, проект вводил женщин в заблуждение, заставляя их верить в то, что их интересы могут быть защищены. «Я считаю, что мы женщине больше помощи окажем, – объясняет он, – если ей скажем: „Знай, что закон защищает тебя только в таких-то пределах, что в том экономическом положении, в котором мы находимся, мы защищать тебя в большем размере не можем“». Сольц не выступал против сексуальной свободы в принципе, но он утверждал, что пока государство не может предоставить женщинам полную защиту, оно должно поощрять стабильные браки. Алименты были слабым решением для проблем, порожденных социальной нестабильностью[620].

Осман Дерен-Айерлы, делегат сессии ВЦИК 1925 года, был согласен с Сольцем, опасаясь, что мужчины будут использовать новый закон, чтобы убедить женщин в ненужности брака. Люди будут отказываться регистрировать свои браки, если закон признает фактическое сожительство. Тогда потребуется огромный судебный аппарат, чтобы справиться с наплывом новых споров. «Если мы пойдем по этому пути, – провозгласил Дерен-Айерли, – то вся Россия превратится в один сплошной всенародный брак!»[621]

Прогрессивные юристы отстаивали признание фактического брака по каждому из этих пунктов. Курский резко ответил Дерен-Айерлы, что в своем преклонном возрасте он не планирует организовывать групповой брак[622]. Из всех прогрессивных юристов Курский придерживался наиболее консервативного подхода к фактическому браку. Он заявлял: «Этот кодекс – средство, с помощью которого мы можем бороться с мужской распущенностью. Почему? Потому что в прежнем кодексе не было фактической защиты брака де-факто, а здесь мы его защитили. Мы говорим тем товарищам, которые уклонились и отказались от своих обязанностей по отношению к женщинам и детям, и говорим: „Вы за это ответите“»[623]. Курский рассматривал Кодекс как средство определения фактических отношений, а не подрыва зарегистрированного брака. Он подозревал, что фактическое сожительство является следствием социальной нестабильности, а не признаком будущих коммунистических отношений. Он надеялся, что новый кодекс заставит партнеров, особенно мужчин, взять на себя те же обязанности, что и супруги в зарегистрированном браке. Курский стремился приблизить отношения де-факто к традиционному пониманию зарегистрированного брака, а не наоборот.

Многие участники дебатов занимали схожую позицию. Член Верховного суда СССР А. Винокуров считал, что признание фактического брака поможет женщинам. Утверждение, характерное для традиционалистов, что нет достаточной материальной базы, лишь освобождало мужчин от ответственности. В отличие от Курского, Винокуров сомневался, что признание фактического брака способно искоренить распущенность, поскольку процедура развода позволяла «зарегистрироваться и завтра развестись». Если традиционалисты хотели обуздать распущенность, они должны были запретить разводы; эту меру Винокуров отвергал как типичную для «поповской точки зрения»[624]. Правовед Рындзюнский отверг традиционалистское представление о том, что женщины должны нести главную ответственность за соблюдение более строгой сексуальной морали. Женщины, «каковы бы ни были запрещения и угрозы закона», были не в том положении, чтобы принуждать мужчин к регистрации. Отказ признать фактический брак больнее всего ударял по женщинам[625].

В то время как Рындзюнский, Курский и Винокуров подчеркивали, что признание фактического брака защитит нуждающихся женщин, несколько юристов заняли более радикальную позицию, выдвигая те же либертарианские аргументы, которые первоначально спровоцировали пересмотр Кодекса 1918 года. Бранденбургский настаивал на том, что фактический брак – это результат «нового революционного быта» и что «не включать его в закон было бы юридическим фетишизмом». Проводить различие между зарегистрированным и незарегистрированным браком являлось бы таким же юридическим деспотизмом, как и различие между законными и незаконными детьми. Он осуждал «буржуазное лицемерие», которое называло зарегистрированный союз «браком», независимо от поведения супругов, но отказывало в юридической поддержке тем, кто жил вместе без регистрации. Он обвинил протекционистов в буржуазных предрассудках: «Нет качественной разницы между подходом наших критиков, считающих, что только зарегистрированный брак должен влечь за собой материальную ответственность, и буржуазной цивилизованной мыслью, которая учит, что разница между браком и сожительством заключается в определенной церемонии, дающей защиту закона, а раньше – защиту церкви». По мнению Бранденбургского, сожительство ничем не отличалось от зарегистрированного брака. «Мы считаем необходимым сохранить зарегистрированный брак, – писал он, – но категорически отказываемся рассматривать регистрацию как предварительное условие, без которого не может быть брака. Регистрация необходима, но только как регистрация уже определенного факта». Иными словами, брак – это социальный факт, а регистрация – всего лишь юридический акт[626].

Бранденбургский выступил против протекционистской позиции, согласно которой большее количество женщин заставит мужчин регистрироваться, если это будет единственной формой правовой защиты. «Это не соответствует реальной жизни», – сказал он. Закон не может создать условия для стабильного брака. Будучи продуктом сознания и культуры, стабильный брак не может быть создан на законодательном уровне. И все же Бранденбургский колебался: стоило ли вообще стремиться к стабильному браку? На сессии ВЦИК 1925 года он заявил: «Мы не должны стремиться к высокостабильной семье и смотреть на брак под этим углом зрения. Укрепление брака и семьи – затруднение разводов – не ново, а старо: это было и в буржуазном праве»[627].

Аргументы Бранденбургского выявили глубокую неопределенность в отношении фактического брака. Соответствовал ли он стабильному, зарегистрированному браку, которому было отказано в правовом статусе из-за буржуазного лицемерия государства? Или же он был менее стабилен, чем зарегистрированный брак, являясь продуктом социальной дезинтеграции, сигнализирующим о необходимости большей правовой защиты женщин? Или же он представлял собой более свободную, более развитую форму отношений между мужчинами и женщинами? В зависимости от своих рассуждений Бранденбургский представлял брак де-факто то равноценным зарегистрированному браку, то хуже, то лучше него. В разное время он сознательно или бессознательно проводил все варианты. Эти противоречия как нельзя лучше отражают столкновение социалистическо-либертарианской традиции с условиями того времени.

Крыленко был наиболее последовательным представителем либертарианской точки зрения. В отличие от протекционистов, которые рассматривали брак как социальный институт, Крыленко считал его сугубо личным выбором. «Хочешь – регистрируйся. Не хочешь – не регистрируйся», – объявлял он. Крыленко отметил, что Кодекс 1918 года определял «действительный брак» регистрацией в ЗАГСе. «А что такое действительный? – задался он вопросом. – Фактический брак не является действительным в юридическом смысле, но он является таковым в смысле жизни». Нелепо утверждать, как это делали критики Кодекса, что брак должен быть благословлен советской властью вместо церкви[628]. Он приветствовал потенциальное исчезновение регистрации: «Мы не можем защищать обязательную регистрацию в коммунистическом обществе. Если мы и сохраняем ее сейчас, то только как средство для чего-то другого, а не потому, что она имеет какую-то собственную ценность». В настоящее время регистрация была законным средством самозащиты для женщин, досадной необходимостью в условиях бурного перехода к коммунистическому обществу[629].

Либертарианские взгляды Крыленко разделяли и Преображенский, и правовед Ф. Вольфсон. Вольфсон утверждал, что советское право отличалось от буржуазного именно тем, что не стремилось защитить, сохранить или стабилизировать семью. «Эта задача неосуществимая и бесцельная», – утверждал Вольфсон. Целью кодекса была защита женщин в переходный период, «а не защита семьи как таковой»[630]. Преображенский утверждал, что для продвижения советского общества к социализму приходится вести борьбу «за то, чего еще нет». Он оскорбительно заметил, что противниками Кодекса были в основном мужчины, «пахнущие „Домостроем“», реакционным семейным законодательством царского периода[631].

Группа женских интересов была меньше озабочена техническими аспектами закона, чем изложением своих твердых взглядов на советскую социальную жизнь. Ее члены разделяли озабоченность протекционистов распадом семьи и высоким уровнем разводов, но расходились с ними во мнениях по вопросу признания фактического брака. Вера Лебедева, глава ОММ, с гордостью объявила, что осталась «на „крайне правом“ фланге», выступая против проекта[632]. Женотдел официально поддержал его. Однако большинство женщин, участвовавших в дебатах, не касались конкретных положений проекта. Из семи женщин, выступавших на сессии ВЦИК в 1925 году, только одна однозначно высказалась за признание фактического брака; остальные ограничились высказываниями о необходимости ужесточения норм сексуального поведения. Из десяти женщин, выступавших на сессии ВЦИК 1926 года, четыре поддержали признание брака де-факто, две высказались против, а четыре не затрагивали этот вопрос. Однако более половины из них сосредоточились на социальной нестабильности и проблемах, с которыми сталкиваются женщины при взыскании алиментов[633].

Одна из делегаток сессии ВЦИК, выступавшая за ратификацию нового кодекса, заметила, что признание фактического брака является прекрасным средством защиты женщин в то время, когда государство не может этого сделать[634]. Другая высказалась за признание, но сомневалась, что закон сам по себе может решить проблемы социальной жизни. Она утверждала, что стране нужны детские дома, а не «судебные процессы»[635]. А работница спиртовой фабрики написала: «Думаю также, что надо расширить сеть детучреждений, чтобы женщины перестали бояться развода и охотиться за алиментами»[636].

Многие женщины выступали против признания фактического брака и упрощенной процедуры развода. Учитывая неспособность государства взять на себя бремя воспитания детей, они боялись разводов и рассматривали признание брака де-факто как прямую угрозу собственной экономической безопасности. Десять заводских работниц написали письмо, в котором предлагали, чтобы только два типа женщин имели право на алименты: законная бывшая жена и женщина, открыто живущая с мужчиной, у которого нет другой семьи. Любая женщина, которая сознательно вступает в связь с женатым мужчиной, не заслуживает алиментов. Женщины, имевшие сексуальные отношения со многими мужчинами, не заслуживали выплат даже «ради куска хлеба»[637]. Одна работница лесопильного завода писала: «Я считаю, что женщинам, имеющим сношения с несколькими лицами, присуждать алименты не следует: раз не знает, кто отец ее ребенка, – пусть сама его и воспитывает». И добавила: «Такие женщины не лучше уличных проституток, а алименты их еще больше развращают»[638].

Позиции женщин в дебатах показали, что экономические и правовые интересы не у всех женщин одинаковы. Интересы одиноких и замужних женщин часто расходились из-за их разных отношений с мужчиной-кормильцем. Если признание фактического брака было выгодно одиноким женщинам, то для замужних оно представляло прямую угрозу. Однако даже те женщины, которые поддерживали признание фактического брака, не принимали его как новую, эмансипирующую форму брака. Учитывая трудности, с которыми сталкивались женщины как матери-одиночки, их практический опыт подсказывал им, что брак де-факто эмансипирует только мужчину.