В течение всего года, когда обсуждался Кодекс, лидеры партии вели ожесточенную борьбу за власть. Триумвират Сталина, Зиновьева и Каменева к январю 1925 года успешно подавил Троцкого и левую оппозицию, но с уходом Троцкого единство триумвирата распалось. Раскол между Зиновьевым и Каменевым с одной стороны и Сталиным – с другой[591] оживил споры о политике в отношении сельского хозяйства и индустриализации. Сталин, Бухарин и большинство партии отстаивали продолжение НЭПа, выступая за бо́льшие уступки крестьянству и постепенное развитие промышленности на основе расширяющегося крестьянского рынка. Левые, все больше критикуя политику, способствующую развитию мелкого капитализма в деревне, выступали за ускорение темпов индустриализации на основе увеличения добычи и присвоения крестьянских излишков. Дебаты усиливались в течение всего года, пока Зиновьев и Каменев примирялись с Троцким, чтобы создать новую, объединенную оппозицию.

Несмотря на то, что подавляющее большинство делегатов сессий ВЦИК 1925 и 1926 годов были членами партии, дебаты по проекту Кодекса не определялись борьбой за власть в высших эшелонах партии. Ни левая оппозиция, ни большинство партии не занимали определенной позиции по новому кодексу. Тем не менее в дискуссиях о влиянии Семейного кодекса на крестьянство то и дело возникали ссылки на дебаты о сельском хозяйстве. Некоторые противники проекта, утверждая, что частые разводы, алименты и браки де-факто экономически вредны для двора, ссылались на идеи Бухарина и идеологию НЭПа в своей критике семейной политики.

Калинин, например, известный своей «промужицкой» позицией в аграрной политике, высказал мнение, что Кодекс – «проект довольно смелый»[592]. Старый большевик, член Президиума Центральной контрольной комиссии, заместитель наркома Рабоче-крестьянской инспекции Алексей Семенович Киселев также выступил против проекта, заявив, что в нем не учтены нужды крестьянства. Прекрасно выражая подход Бухарина к индустриализации, Киселев объяснил, что крестьянство является необходимой основой для развития социалистической экономики: «…если мы не создадим прочных основ семьи, не создадим прочных отношений в смысле взаимоотношений членов семьи и раздела имущества, то мы <..> ослабим и расшатаем ту экономическую базу, на которой строятся индустриализация нашей страны и рост нашего хозяйства». Киселев утверждал, что двор имеет решающее значение для экономического развития, и, хотя «мы не будем, конечно, плестись в хвосте у крестьянства, но все же мы должны учитывать его быт, его хозяйство»[593].

Шахназаров, правовед и член Общества изучения советского права, отметил, что государство не может позволить себе игнорировать интересы среднего крестьянства «и производить с ним опыты». «В 1918 году <..> винтовка была первым орудием революции», – сказал он, имея в виду политику принудительной реквизиции зерна во время гражданской войны. «В условиях же сегодняшнего дня <..> мы строим хозяйство путем смычки с крестьянством». Он выступал против проекта, полагая, что его имущественные положения приведут к ослаблению и в конечном счете к разорению крестьянского хозяйства[594].

Сторонники Кодекса, выражая мнение левых о мелкобуржуазных тенденциях крестьянства, возражали, что семейное законодательство не должно отражать интересы самого отсталого слоя советского общества. Ларин, критиковавший аграрную политику партии за благорасположение к кулачеству (зажиточному крестьянству)[595], утверждал, что предложение Калинина расширить дискуссию «под лозунгом „Лицом к деревне“» было попыткой изменить Кодекс «в соответствии с тем, что устраивает кулака»[596]. Николай Крыленко, старший заместитель прокурора и убежденный сторонник проекта, настаивал на том, что цель семейного законодательства состоит не в укреплении крестьянского хозяйства. Государственная политика должна определяться потребностями «ведущего класса» населения – рабочего класса. Хотя крестьяне составляли большинство населения, а двор был центральной хозяйственной единицей, «из этого никак не следует, что мы должны обеспечить правовую норму, соответствующую интересам многих миллионов крестьян». Потворство крестьянству вело бы общество только назад, прочь от социализма. Крыленко презрительно пародирует крестьянский взгляд на брак как на «трудовой союз мужчины и женщины, заключенный для свободного взаимного обеспечения крестьянского хозяйства на основе определенного разделения труда и для удовлетворения половых интересов самого хозяина»[597]. Хотя эти слова были сказаны наполовину в шутку, мысль Крыленко была ясна: крестьянские социальные установки вряд ли были совместимы с социалистическими идеалами.

Евгений Преображенский, известный партийный экономист и представитель левых сил, выступавший за более быстрый подход к индустриализации, поддержал Кодекс, разделяя презрение Крыленко к уступкам крестьянству. «Мы не можем ставить наше социалистическое законодательство в один ряд со средним крестьянским двором», – прямо заявил он. Преображенский утверждал, что советское семейное законодательство не несет ответственности за развал крестьянского хозяйства и рост числа разделов. Он утверждал, что исчезновение большой патриархальной семьи было неизбежно. Этот процесс начался еще до Первой мировой войны, когда законы о браке и разводе были чрезвычайно строгими. Нынешняя частота разделов отчасти объяснялась повышением «культурного уровня в деревне». Преображенский признавал, что разделы не всегда были экономически целесообразны, но приветствовал этот процесс как «показатель значительного сдвига вперед деревенской молодежи в культурном отношении»[598]. Крыленко согласился со взглядом Преображенского на разделы, утверждая, что большое их количество свидетельствует не об экономической разрухе, а о «вполне определенном, естественном процессе распада прежней многочленной семьи». Процесс распада, по его мнению, был неизбежен и не мог быть остановлен законодательно. Он решительно заявлял: «…нужно со всей решительностью поставить крест над реакционной утопией о сохранении патриархальной семьи»[599].

Преображенский понимал проблемы, порожденные неравномерностью экономического развития его страны, но считал грубой ошибкой разработку советского законодательства в угоду крестьянству: «Мы не можем этот Кодекс повернуть назад, если средний крестьянский двор не может приспособиться к этому шагу вперед». Отмечая огромный разрыв между жизнью в деревне и в городе, Преображенский далее утверждал: «Мы не можем иметь двух законодательств: одно – для деревни, другое – для города». Семейная политика должна была строиться в пользу городов и более прогрессивного элемента[600].

Арон Сольц, член партии, Верховного суда и Президиума Центральной контрольной комиссии, в своей речи перед судьями и юристами Ленинградского губсуда прямо обратился к политическим разногласиям по поводу Кодекса. Он обрушился на популярный среди членов партии полемический стиль, на стремление отождествить каждую позицию с классовым интересом. «Говорят, есть кулацкий уклон, есть бедняцкий уклон, есть, значит, и обывательский уклон» – пародировал он. Сам Сольц выступал против проекта. Он утверждал, что все население, включая среднее крестьянство, должно быть вовлечено в строительство социализма. Он решительно призывал к продолжению кооперации периода НЭПа и резко нападал на Крыленко за то, что тот отвергал различные слои населения как мелкобуржуазные. «Мы пишем законы не для коммунистов, а для всей страны, – провозгласил он. – Строить социализм нельзя одними социалистическими руками»[601].

Крыленко, Преображенский и другие сторонники нового Кодекса утверждали, что партия должна твердо вести крестьян к социализму, преодолевая их привязанность к старым социальным формам и обычаям. Сольц, Калинин и другие противники, напротив, считали, что партия должна учитывать интересы крестьянства, поскольку оно составляет большинство населения. Сторонники Кодекса верили в быстрое продвижение к социализму, противники – в более медленное, постепенное. Обе стороны признавали, что крестьянство с его примитивным способом производства, закоснелыми хозяйственными интересами и крепкими патриархальными ценностями представляет собой проблему для перехода к социализму. Однако они расходились во мнениях о том, как лучше преобразовать экономическую и социальную жизнь деревни. Таким образом, дебаты по поводу Кодекса шли параллельно более широким спорам по вопросам промышленной и аграрной политики.

Однако, несмотря на эти параллели, многие из наиболее активных участников дебатов о Кодексе не примыкали ни к левым, ни к правым в более широкой политической борьбе внутри партии. Крыленко, Бранденбургский и Курский, трое из самых ярых сторонников проекта, никогда не были на стороне левой оппозиции. Точно так же многие ярые противники Кодекса, такие как Сольц, Киселев и Калинин, впоследствии не поддержали правую оппозицию Бухарина. Дело Александра Григорьевича Белобородова, комиссара НКВД в 1923 году, демонстрирует несовпадение взглядов по вопросам о семье и более широких политических позиций левых и правых. Белобородов, исключенный из партии в 1927 году за принадлежность к левой оппозиции, в 1926 году высказал много оговорок по поводу проекта Кодекса. Выступая за более быстрый подход к индустриализации, он тем не менее значительно осторожнее подходил к радикальным изменениям в социальной сфере.

В ходе обсуждения проекта Кодекса в стране сложились четыре основные группы, объединенные общей позицией по конкретным вопросам: крестьяне, протекционисты, прогрессивные юристы и группа женских интересов[602]. Наиболее четкую позицию заняли крестьяне: они были настроены решительно против нового кодекса. Они выступали против положения об алиментах как пагубного для двора, против упрощения процедуры развода и юридического признания брака де-факто. Они утверждали, что правительство должно принять меры по укреплению традиционного зарегистрированного брака, тем самым препятствуя «моральному распаду». Больше всего они опасались экономических проблем: если требования об алиментах или содержании детей не сможет удовлетворить ответственный член двора (т. е. муж или отец), то платить придется всей семье.

Не испытывая особых симпатий к крестьянскому патриархальному укладу, протекционисты разделяли некоторые элементы крестьянской позиции, выступая против признания фактического брака по экономическим и моральным соображениям. Эта группа видных партийных чиновников, юристов, социологов и медицинских работников развивала многие из тех возражений, которые ранее высказывали юристы против новых проектов Семейного кодекса. Они ссылались на марксистскую модель базиса и надстройки, утверждая, что проект Кодекса слишком прогрессивен для экономических и социальных условий страны. Признание брака де-факто подорвет зарегистрированный брак, а распущенность общества и страдания женщин только возрастут. Фактические браки представляют собой дезинтеграцию социальной структуры, которой необходимо противостоять с помощью сильных правовых и правительственных мер. Миллионы беспризорников нуждались в крепких, стабильных семьях, которые можно было создать только с помощью строгих законов о браке и разводе. Роль закона в обществе заключалась в установлении твердых норм, которым должны следовать люди.

Прогрессивные юристы составляли, пожалуй, самую сложную группу. Они поддерживали новый Кодекс и признание фактического брака, хотя мнения отдельных членов этой группы сильно разнились. Одни занимали либертарианскую позицию, приветствуя фактический брак как часть нового социалистического будущего; другие были более осторожны. Все они были глубоко обеспокоены бедственным положением женщин, состоящих в фактических браках, и выступали за их признание по трем причинам: во-первых, они надеялись обеспечить некоторую поддержку брошенной супруге де-факто; во-вторых, рассматривали регистрацию брака как простую формальность, которой суждено исчезнуть с развитием социализма; в-третьих, утверждали, что непризнание фактического брака было проявлением «буржуазного лицемерия». В отличие от протекционистов, прогрессивные юристы рассматривали право как отражение социальной реальности, а не как набор предписывающих норм.

Группа женских интересов была, пожалуй, наименее сплоченной. Ее членов объединяла одна общая черта: чуткое и зачастую сугубо личное отношение к проблемам и трудностям женщин. Среди членов группы были ведущие партийные активистки, такие как Вера Лебедева, руководитель Отдела охраны материнства и младенчества (ОММ), а также многие крестьянки и представительницы рабочего класса. Крестьянки и работницы, в большинстве своем необразованные, не участвовали в интеллектуальных и юридических спорах, но тем не менее отстаивали практические интересы женщин. Они резко осуждали ораторов из крестьян, в своих выступлениях изображавших женщин хитрыми и жадными созданиями. Однако они не были феминистками: вопрос освобождения женщин от традиционных семейных ролей не был им близок. В основе их страстных описаний бедственного положения женщин лежала вера в то, что женщина нуждается в защите крепкого, стабильного брака, чтобы создать семью. Женщин, утверждали они, следует освободить от социальных последствий новой сексуальной свободы мужчин.