Арон Сольц: Мне кажется, что предлагаемый НКЮ проект закона является лишь формальным «шагом вперед», ничего общего не имеющим с теми действительными шагами вперед, которые мы должны делать в области культуры, организации жизни и нашего строительства.

Николай Крыленко: Итак, т. Сольц хочет того, что уже имеется сейчас. Эти бесчисленные приходящие к нему бабы с ребятишками, жены, жалующиеся на коммунистов, и коммунисты, убегающие от жен, строительные рабочие, приходящие с жалобами на подрядчика (хотя о строительных рабочих в настоящем проекте не следует говорить, ибо они жаловались не на закон о браке и семье, а на невыплату зарплаты), – одним словом, все те, которые к нему ходят и протестуют против действующего положения, разве они протестуют против проекта? В чем же дело? Значит, действующее положение надо отменить? Что т. Сольц хочет изменить? Проект, который не вошел в жизнь, или действующий закон?

Сольц: И проект и действующий закон.

Крыленко: Как вы хотите его изменить?.. Так и скажите, т. Сольц: давайте законом установим единождный брак. Право только единожды вступать в брак. Вот чего вы хотите? Так или не так?

Сольц: Не так.

Крыленко: Нет, так. <..> что же мы с вами даром или недаром называем себя марксистами, когда говорим о том, что запретительными нормами с определенными явлениями в быту бороться нельзя.

Сольц: Я не предлагал этого.

Крыленко: Тогда скажите конкретно, что же вы предлагаете?[581]

К октябрю 1925 года окончательный проект нового Семейного кодекса был утвержден Совнаркомом и представлен на ратификацию Центральному исполнительному комитету (ВЦИК). Юристы потратили два года на согласование приемлемого проекта, отбросив по меньшей мере три предыдущих варианта в попытке удовлетворить различные потребности и интересы. И все же, окончательный проект, представленный 434 делегатам ВЦИК, продолжал вызывать дебаты[582]. После нескольких дней бурного обсуждения делегаты не смогли договориться даже о том, ставить ли его на голосование. Радикальные сторонники кодекса рвались голосовать. Дмитрий Курский, старый большевик, участвовавший в создании народных судов в 1918 году и занимавший в настоящее время пост народного комиссара юстиции, указывал на то, что в губернских и уездных исполнительных комитетах Советов и в прессе было проведено достаточно обсуждений[583]. Но консервативные делегаты настаивали на дополнительном обсуждении: уездные и волостные советы, женские организации, местные газеты еще не рассматривали этот вопрос. Член Политбюро и президент ВЦИК Михаил Калинин и член партии и директор Института Маркса и Энгельса Давид Рязанов предложили передать Кодекс на местный уровень в надежде, что его наиболее радикальные положения будут смягчены консерватизмом крестьянства. Калинин прикрыл свою цель призывом к демократии: «Наша главная задача – привлечь рабочих и крестьян к участию в законодательном процессе»[584]. Юрий Ларин, член партии, инициировавший пересмотр Семейного кодекса в 1923 году, и сторонник окончательного варианта, резко ответил его консервативным критикам: «Если мы принимаем решение по кодексу только на основе большинства голосов в деревнях, в сходах, то мы отнимаем руководство страной у партии, у авангарда и передаем его самым отсталым, длиннобородым деревенским старейшинам, к которым, кажется, принадлежит и товарищ Рязанов»[585].

Многие делегаты ВЦИК 1925 года разделяли оговорки Калинина. Из основных ораторов около 60 % выступали против Кодекса по моральным соображениям, причем 35 % из них отождествляли свои интересы именно с крестьянством. Только 20 % выступавших поддержали проект без оговорок, и это были в основном юристы, которые помогали его составлять[586]. И Калинин, и Ларин разделяли мнение о том, что население, и в первую очередь крестьянство, не готово принять Кодекс. Калинин надеялся на это, Ларин опасался.

После длительных дебатов ВЦИК принял решение вернуть кодекс на дальнейшее обсуждение. С октября 1925 года по ноябрь 1926-го, когда кодекс был вновь рассмотрен и окончательно ратифицирован ВЦИК, он широко обсуждался в прессе и местных организациях. Крестьяне, рабочие, юристы, партийные организаторы, социологи, женщины и молодежь собирались в городах и деревнях, на заводах, в школах и на шести тысячах сельских собраний, чтобы обсудить сам смысл и цель брака. По словам Курского, «доклады, диспуты и статьи о брачном и семейном праве стали повсеместным явлением»[587]. Крестьяне и женщины смело рассказывали о собственном опыте; ехидные шутки и подначки на тему секса соперничали с научной юридической полемикой о смысле брака. Дискуссия была открытой и откровенной, не отличаясь идеологической приверженностью. Участники дебатов не считали себя членами самосозданных групп, отстаивающих четко очерченные позиции. Хотя наркоматы юстиции, земледелия и внутренних дел, а также Совнарком имели свое мнение по отдельным положениям Кодекса, нередко члены одного и того же наркомата отстаивали противоположные позиции в соответствии с собственными личными взглядами.

Наибольшие споры вызвало предложение проекта Кодекса предоставить людям, живущим вместе в фактическом союзе, такие же юридические права, как и тем, кто состоит в зарегистрированном браке. Некоторые радостно приветствовали брак де-факто как веяние социалистического будущего, как многообещающее предвестие новой эры, когда исчезнут формальности в договорах и люди будут создавать социальные связи, свободные от ограничений бедности и «буржуазного лицемерия». Яков Бранденбургский, многолетний член партии, декан юридического факультета Московского университета и активный сторонник нового кодекса, выразил это мнение на собрании Женотдела в феврале 1926 года. Он с гордостью заявил собравшимся организаторам, что «многочисленные случаи фактических браков свидетельствуют о новой, революционной форме жизни в городах и в деревне. Эти отношения, развивающиеся в сердцах трудящихся масс, теперь нашли тщательное и своевременное отражение в законе». Бранденбургский оптимистично предсказывал: «Мы должны знать, куда мы идем, а мы идем к браку без регистрации – это факт»[588].

Другие же утверждали, что брак де-факто – это признак не социалистического будущего, а, скорее, хаоса, разрухи и неустроенности общества, разрушенного войной. Иван Степанов, член партии и редактор «Известий» и «Ленинградской правды», описывал советскую социальную жизнь в горьких выражениях: «Мы… надеялись, что скоро пойдем дальше в создании учреждений, при которых только и возможно гармоническое, красивое, человеческое, коммунистическое развитие новых форм брака. А что происходит теперь? <..> женщина остается прикованной к разрушенному семейному очагу. <..> Мужчина может весело посвистывая уйти от него, оставив женщину и ребят»[589]. Авторы проекта надеялись составить положение, которое удовлетворило бы как либертарианских критиков брака, так и защитников интересов женщин, но вместо этого признание фактического брака вызвало бурный поток мнений о неустоявшемся положении женщин, брака и семьи после почти десятилетия советской власти[590].