В 1923–1925 годах юристы Наркомата юстиции разработали три проекта нового Семейного кодекса, каждый из которых отличался от Кодекса 1918 года сильнее, чем его предшественник. Каждая последующая версия была короче и проще, и все в большей мере подрывала значение зарегистрированного брака. В окончательном варианте явно прослеживается влияние как юристов-либертарианцев, стремившихся ускорить отмирание семьи, так и приверженцев школы товарного обмена, надеявшихся ускорить исчезновение права.

В июле 1923 года Юрий Ларин, экономист и член партии, официально предложил ВЦИК внести определенные изменения в Кодекс 1918 года. «Это необходимо, – объяснял он, – ввиду того, что ныне действующие законы на этот предмет изобилуют пережитками старого времени, которые совершенно неподходящи для нашей эпохи». Хотя Ларин так и не уточнил, какие именно пережитки он имел в виду, он изрядно повеселил своих коллег-делегатов, высмеяв наиболее идеалистические и непрактичные черты Кодекса. Описание Лариным положения, позволяющего замужней женщине назвать отцом своего ребенка не мужа, а другого мужчину, вызвало дружный смех. Николай Васильевич Крыленко, заместитель народного комиссара юстиции и один из самых влиятельных сторонников Пашуканиса, холодно воспринял игривость Ларина, но согласился с тем, что кодекс необходимо пересмотреть. С ним согласился и правовед Яков Бранденбургский, предложивший Ларину представить свои рекомендации в Наркомат юстиции, который создаст комитет для пересмотра кодекса[562]. По предложению ВЦИК Наркомат юстиции не замедлил образовать комитет под председательством Гойхбарга для пересмотра Кодекса 1918 года. Учитывая современную судебную практику, условия НЭПа и критику Кодекса 1918 года, комитет внес ряд изменений и быстро разработал новую редакцию.

Новый проект модернизировал старый Кодекс, при этом подорвав значимость ряда важных исходных положений. От прежнего Кодекса он отличался по восьми основным направлениям. Во-первых, в Кодексе 1918 года подчеркивалась необходимость гражданского брака. В новом проекте длинное вводное положение Кодекса о браке было сокращено до простого предложения: «Для действительности брака требуется зарегистрирование его в установленном законом порядке». Во-вторых, в Кодексе 1918 года ничего не говорилось о фактическом сожительстве. Только к супругам, состоящим в зарегистрированном браке, относились связанные с браком права и обязанности. Новый проект предлагал супругам, сожительствующим фактически, зарегистрировать свой союз в любое время; их брак будет считаться действительным задним числом в течение всего времени, что они прожили вместе. В-третьих, Кодекс 1918 года предусматривал, что оба супруга сохраняли право на собственное имущество. Проект сохранил это положение, но добавил совместные права на имущество, приобретенное во время брака. Кроме того, право на совместную собственность распространялось на партнеров, сожительствующих фактически. В-четвертых, Кодекс 1918 года предоставлял нуждающемуся нетрудоспособному супругу право на неограниченный срок выплаты алиментов. Проект расширил это положение, включив в него трудоспособных безработных. Однако он не распространял право на алименты на супруга де-факто. В-пятых, Кодекс разрешал супругам выбирать три варианта фамилии (фамилию мужчины, женщины или совместно выбранную), но оговаривал, что муж и жена должны иметь общую фамилию. Проект разрешал супругам взять фамилию мужчины, женщины или сохранить свои собственные добрачные фамилии. В-шестых, Кодекс 1918 года предусматривал, что беременная женщина должна зарегистрировать отцовство не позднее чем за три месяца до рождения ребенка. Проект не устанавливал никаких временных ограничений для заявлений об отцовстве. В-седьмых, Кодекс запрещал единовременную выплату вместо регулярных алиментов. В проекте, учитывая проблемы крестьян, отсутствовали какие-либо указания о способе выплаты. Наконец, Кодекс 1918 года прямо запрещал усыновление, в проекте же эта тема была опущена[563].

Большинство юристов поддержали изменения, внесенные в проект, хотя и Григорий Давыдович Рындзюнский, юрист, писавший о правах женщин и детей, а также о земельном и гражданском праве, и Раевич, убежденный сторонник идей Пашуканиса, высказали множество предложений по улучшению. Оба юриста отметили, что положение, позволяющее партнерам в любое время официально оформить фактическое сожительство, не имеет смысла. Продолжительность сожительства никак не влияет на имущественные, алиментные или наследственные права, а положение никак не защищает права одного из партнеров, если другой отказывается регистрироваться[564]. Рындзюнский метко заметил, что люди, которые по взаимному согласию регистрируют свои отношения, не нуждаются в правовой защите. Партнеры в незарегистрированном браке нуждались в защите именно в тот момент, когда их союз распадался. Положение предоставляло стабильным партнерам возможность зарегистрироваться (в чем они не нуждались), а брошенному и обедневшему партнеру оно ничего не давало. Рындзюнский утверждал, что закону следует просто распространить все права зарегистрированного брака на фактическое сожительство. Он также посоветовал ограничить право на алименты шестимесячным сроком[565].

Раевич согласился с тем, что право на алименты должно быть распространено на супруга де-факто. Меньшее было бы «неприемлемо». Он отметил, что фактические браки часто приводили не только к классовой, но и к половой эксплуатации. НЭПовские предприниматели и обеспеченные чиновники часто вступали в связь с бедными девушками, но избегали брака из-за низкого социального статуса партнерш. Богатые мужчины могли эксплуатировать бедных женщин таким образом на протяжении веков, но советское законодательство не должно было позволить этому продолжаться. Мужчин следовало заставить выплачивать алименты брошенным ими женщинам независимо от того, состояли ли они с ними в браке[566].

Рындзюнский указал и на другие проблемы. Проект устанавливал, что имущество, нажитое в браке, принадлежит обоим супругам, а имущество, приобретенное до брака, остается частным. Однако эта статья противоречила Земельному кодексу, согласно которому женщина имела долю во всем имуществе двора, приобретенном как до, так и после брака. Отметив, что крестьяне составляли большинство населения, он отметил, что в проекте должна быть введена соответствующая оговорка.

Но самым большим недостатком проекта, по мнению Рындзюнского, было то, что в нем не было определения брака де-факто. По каким критериям незарегистрированный союз может считаться «браком»? Если проект распространял права на партнеров, состоящих в фактическом сожительстве, он должен был дать определение, которым судьи могли бы руководствоваться при вынесении решений. Рындзюнский поддерживал признание брака де-факто, но предвидел множество сложностей. Что произойдет, если у мужчины будет и зарегистрированная, и фактическая жена? Что делать, если оставленная мужем зарегистрированная жена потребует поддержки от бывшего супруга, когда тот вступил в новый брак де-факто? Юрист понимал, что юридическое признание фактического брака открывает ящик Пандоры с проблемами, касающимися многоженства, имущества и алиментов[567].

Рындзюнский также ставил под сомнение практику коллективного отцовства. И в Кодексе 1918 года, и в проекте предусматривалось, что если незамужняя женщина в период зачатия имела связь с несколькими мужчинами, то все они несли коллективную отцовскую ответственность за ребенка. Советские граждане в шутку называли эту практику «кооперативом отцов». Это положение, непосредственно вытекающее из закрепленного в Кодексе представления о семье как о биологической единице, было одной из самых необычных особенностей советского семейного права. Рындзюнский задался вопросом, может ли «кооператив отцов» быть в действительности ответственным за выполнение отцовской роли. Его вопрос привлек внимание к проблемам, возникавшим на практике, которая предполагает, что группа мужчин должна не только регулярно выплачивать алименты, но и коллективно принимать важные родительские решения, поддерживать связь с матерью и принимать активное участие в воспитании ребенка[568].