Препятствия на пути к разводу и женской независимости были не только финансовыми в узком смысле слова, они были связаны с самыми широкими экономическими, социальными и политическими структурами деревенской жизни. Разведенной или овдовевшей женщине, живущей отдельно от семьи, было довольно сложно выжить в деревне в одиночку. Даже если она получала надел, то зачастую мало что могла с ним сделать, кроме как сдать в аренду кому-то другому. Киселева, делегат Женского съезда от Саратовской губернии, отметила, что многие женщины были вынуждены отказаться от своей земли, потому что у них не было скота и возможности ее вспахать. Она говорила: «Те, кто не сдает землю, а обрабатывает ее сам, – у таких женщин земля всегда остается незапаханной, потому что у нее нет сил»[511]. Часто крестьянке приходилось не только сдавать землю в аренду, но и работать поденщицей, чтобы в свою очередь заплатить мужчине за тяжелую работу – таскание леса, ремонт и строительство, рытье колодцев, – с которой она не могла справиться. Один автор писал: «Одинокие безмужние женщины крестьянки не знают отдыха. Летом они пашут, сеют, боронуют, работают в огороде, косят и убирают луга, жнут, молотят и т. д. и т. п. Выполняют и женскую и мужскую работу». Зимой они должны были рубить и таскать дрова и сено, ухаживать за скотом, прясть, сеять, чинить одежду и стирать белье не только для себя, но и для соседей[512].

Одинокая женщина не только трудилась день и ночь, но и часто подвергалась обману со стороны общины. Община могла отобрать у нее надел или посягнуть на ее пахотную землю и луг, чтобы обеспечить землей вернувшегося солдата или рабочего. Автор объяснял: «Если отбирать землю у Иванова или Петрова, они окажут сопротивление, а под пьяную руку учинят и буйство. А Марья или Акулина, они миру перечить не станут, не посмеют. Жаловаться, затевать тяжбу вряд ли будут, ибо они неграмотны. И земля у Марьи и Акулины отбирается»[513].

Такие женщины, как Марья или Акулина, были практически беззащитны перед хищничеством соседей. История вдовы Настасьи из Черновицкой губернии показала уязвимость и зависимость одинокой женщины. Потеряв мужа за пять лет до описываемых событий, Настасья, по словам соседей, долгое время жила «честно». Затем у нее возникла связь с рабочим. Она хотела выйти за него замуж, но все еще боялась свекра и в итоге прекратила их отношения. Когда Настасья обнаружила, что беременна, она попыталась скрыть свое состояние, сильно стягивая живот ремнем. Но в деревне вскоре узнали правду и осудили ее. После рождения ребенка многие крестьяне-мужики стали использовать ее в своих интересах. Осенью она убила быка и повесила мясо сушиться на улице, под крышей своей избы. Мужики украли мясо, заставив ее сушить остальное внутри, у печки. Летом они забрали часть ее луга и сена[514].

Безземельные женщины, работавшие по найму (батрачки), были одними из самых уязвимых и эксплуатируемых среди деревенской бедноты. Даже то небольшое число батрачек, которые работали в государственных хозяйствах, не имели достаточной защиты. Их увольняли с работы, если они беременели, у них не было социальной страховки, и им некуда было обратиться. Многие уезжали в города и становились проститутками. Одна из делегаток Женского конгресса рассказывала, как эти женщины таскались по полям во время уборки урожая с младенцами на груди. «Эти женщины ведут своих мелких ребят в лохмотьях, оборванными. Почему это? Потому что у них нет рабочей силы, нет скота, нет машин»[515].

Батрачки часто подвергались как сексуальной, так и экономической эксплуатации. Семья нанимала батрачку на несколько месяцев или больше, и часто она жила с одним из мужчин как его «жена» и работала в поле вместе с его семьей. Этих женщин, известных как «жены на сезон», выгоняли из дома, как только они беременели и больше не могли работать. Эта практика была настолько распространена, что один чиновник в Тверской губернии засвидетельствовал, подписал и скрепил печатью договор между крестьянином и батрачкой в 1924 году, который официально закрепил практику «сезонной» жены, освободив мужчину от всякой юридической ответственности. Крестьянин С.П. Ковалев обещал содержать батрачку Анну Романенко в качестве жены в течение трех лет. После этого он снимал с себя ответственность за нее[516]. По истечении этого срока батрачка Анна, по всей вероятности, оказалась бы бездомной с маленьким ребенком на содержании. Вероятно, она подписала контракт, который был явно незаконным, в отчаянной попытке добиться краткосрочной безопасности.

Одна бедная крестьянка, Матрена Мельникова с Урала, всю жизнь искала себе надежную нишу. Выгнанная из семьи мужа, она рассказала свою горькую историю в суде.:

До 13 лет я жила с родителями, а потом пошла работать на других людей. До 18 лет я работала батрачкой, потом вышла замуж. Ни у меня, ни у мужа ничего не было. Вскоре он заболел и умер, и я снова пошла работать на других. Два года назад Мельников стал меня донимать. «Что будет? – думала я. – У меня нет ни лошади, ни коровы, а эти люди живут хорошо, можно сказать, даже в достатке, и он хочет на мне жениться». Я поверила его словам и согласилась. Мы поженились, все как положено, венчались в церкви и в сельском совете. И вот, думала я, теперь все будет прочно. Жизнь начнется. Все шло хорошо, мы нравились друг другу. Я много работала, но все равно, по сравнению с прошлым, это было легко. Через год у меня родился ребенок. Жизнь изменилась. Мне приходилось работать в поле и по дому, но теперь у меня на руках был ребенок. Дома свекровь стала находить виноватых, свекор вообще не разговаривал. Я чувствовала, что несчастье нависло над моей головой, и думала – думала дни и ночи напролет – почему я не могу угодить им? Я ломала голову, но вскоре одно событие открыло мне глаза. Мой ребенок умер. Мой муж и свекры были рады этому. Муж стал гнать меня из двора, говоря, что хоть я и живу с ними в доме, но я не жена ему, а батрачка. А как же то, что я родила ребенка? Муж сказал: «Зачем ты легла со мной, тебя никто не заставлял». Я была вынуждена уйти от них. Я снова стала работать сутками, работать и ждать, что скажет суд.

Она слышала, что новый закон может помочь ей, но все равно боялась. Она заключила: «Действительно, мы люди темные, у нас нет слов, чтобы говорить, я знала, что мне придется говорить о деле, но мой язык говорит о другом». К счастью, Матрена «нашла слова»; она хорошо рассказала свою историю. Мельниковым, владевшим тремя домами, овчинно-шубной фабрикой с наемными рабочими, 8 лошадьми, 11 коровами, 25 овцами и 3270 гектарами земли, пришлось отдать ей 4000 фунтов пшеницы, лошадь, корову и 6 овец[517].

История Матрены, сочетающая в себе все элементы крестьянской сказки и социалистической мистерии, была необычной: Мельниковы были крестьянами зажиточными, и Матрена по своему иску получила солидную премию. Она не только мгновенно превратилась из батрачки в кулачку, но и сделала это с помощью советских законов. Однако большинство историй не имели такого счастливого конца. Крестьянка Легкодухова, делегат Женского съезда от Украины, подытожила проблему очень просто: «Начинается жнивье – берут жену, а как жнивье кончилось – с женой разводятся». И хотя женщина, замужем она или нет, могла потребовать алименты от отца своего ребенка, взыскать их было очень сложно. Легкодухова возмущенно воскликнула: «Земельный кодекс говорит о том, что двора разрушать нельзя, поэтому не удается взыскать для ребенка присужденных 3 руб. в месяц, так как у отца одна лошадь и хата». Тем не менее, добавила она, необходимо что-то сделать, чтобы облегчить страдания батрачки[518].

Женщины были особенно уязвимы в сельской местности, поскольку традиционно не обладали властью в руководящих институтах деревенской жизни. Земельный кодекс давал им право на участие в сходе, но на практике это было трудно осуществить. Быхтяева, бедная крестьянка и вдова с пятью детьми из Нижегородской губернии, рассказала о проблемах, с которыми она столкнулась в своей общине. После того как ее дом и все имущество были уничтожены во время пожара, община отобрала у нее землю. По ее словам, она «вышла среди народа» и, пригрозив мужчинам Земельным кодексом, потребовала: «Кто против закона, говори и отказывайся». Но община по-прежнему отказывалась принять ее обратно. Она с гордостью сказала своим товарищам: «Мне нельзя было нос показать на собрания, а я председательствую». Быхтяева пришла к выводу, что отстаивать интересы женщин в деревне можно только в том случае, если женщина «пробьет лбом любую дверь». Но даже в этом случае, мрачно добавила она, все равно «мужчины не дают хода женщине»[519].

Многие крестьянки на съезде подвергли резкой критике властное отношение и высокомерное поведение мужчин в своих деревнях. Пичурина, крестьянка из Воронежской области, рассказала, как она успешно превратила потребительский кооператив в своей деревне в прибыльное предприятие. Когда кто-то предложил ей взять на себя руководство разваливающимся сельскохозяйственным кооперативом, многие мужчины возмутились. «Зачем нам бабу проводить, чтоб над нами смеялись?» – спрашивали они. «Разве бабье дело с тракторами возиться, с плугами и вести заготовки хлеба? Это не бабье дело. Незачем эту насмешку делать»[520].

Ураймагова, представительница Северной Осетии (Грузия), жаловалась, что «даже более сознательная часть мужчин (партийцы) не пускает на собрания женщин». Говоря на своем родном языке, она объяснила, как мужчины постоянно не допускают женщин к власти. «Мужчины очень плохо относятся к выборам женщин, – сказала она. – Когда выставляется кандидатура женщины, то никто из мужчин не поднимает за нее руку. А если женщина попадает в совет, то мужчины стараются говорить по-русски, чтобы она ничего не поняла». Другая женщина из Тверской губернии добавила, что мужчины пытаются провести выборы, пока женщины заняты дойкой коров. Сенцова, председатель губернской земельной комиссии в Костроме, подытожила трудности: «Хотя достижения в работе женщин есть, но эта работа подрывается мужчинами. Особенно трудно работать крестьянкам». Она рассказывала: «Когда мы хотим идти, например, на собрание, они нас одергивают. Было время, когда мы ходили не в те двери, через которые ходили мужчины, а через задний ход, но все-таки участвовали на собраниях». Мужчины отказывались уважать женщин и признавать их на руководящих должностях. «Я <..> все силы напрягаю, чтобы разъяснять мужчинам наше законодательство, – с досадой говорит Сенцова, – а они даже слушать не хотят, уходят и расспрашивают первых попавшихся мужчин». Сенцова заключила: «Много темноты в деревне». Многочисленные ораторы свидетельствовали о том, что мужчины стараются не допустить женщин к участию в местном самоуправлении, земельных комиссиях, сельских советах и райисполкомах. Одна крестьянка, выражая отвращение к мужчинам в своей деревне, сказала, что они «скверно смотрят» на женщин, «несознательные, некультурные» и «шаг за шагом подрывающие всю работу». Когда мужчина-выступающий спросил женщин-делегатов, много ли им встречается некультурных и невежественных мужчин, которые затрудняют работу женщин, раздались возмущенные голоса: «Много, почти все!»[521]

Несколько партийных организаторов и делегатов призвали женщин участвовать в местном самоуправлении, чтобы они могли продвигать свои собственные интересы в деревне. Один из организаторов посоветовал женщинам не полагаться на «мужицкую добродетель и сознательность» которых слишком часто не хватает. «В борьбе с косностью мужицкой придется и вам иногда кулаком распихивать себе дорогу», – объяснил он и призвал расширять влияние в советах: «Ведь в советах все: все средства, вся власть. Одно дело, когда вы просите деньги, другое дело, когда вы будете иметь право и распоряжаться этими деньгами». Афанасьева, делегат от Ярославской губернии, призвала женщин отобрать власть у мужчин. «И раньше и теперь случается слышать от женщин разные возгласы, – сказала она, – то, что одна женщина ничего не может перевернуть в волости, то что они дают только мужикам, а бабам как будто и не дают». Говоря с мощным феминистским подтекстом, она увещевала своих коллег-делегатов: «Товарищи женщины, идите в кооперацию, выдвигайте на перевыборах своих женщин в кооперацию, чтобы они управляли и не давали мужикам командовать, как они командовали до сих пор»[522].