Несмотря на энтузиазм некоторых частушек, исполняемых молодежью, реакция на советское семейное законодательство была неоднозначной. Многие пожилые крестьяне, в частности, считали, что Семейный кодекс поощряет распущенность и наносит ущерб экономическим интересам семьи[496]. Другие, казалось, приняли изменения более охотно. В одной из деревень крестьянин взял жену без церковного брака и вскоре бросил ее ради другой. Остальные жители отнеслись к его поступку с веселой терпимостью. «Теперь новые права», – говорили они, – «все можно»[497]. Молодежь радостно пела о новой сексуальной свободе, появившейся благодаря гражданскому браку и легкости развода:

Женщины тоже праздновали принятие новых законов в уверенности, что угроза развода укрепляет их позиции в семье. Сельские женщины пели:

и:

Так Семейный кодекс начал подтачивать традиционный консерватизм деревни. Уровень разводов в сельской местности в 1920-е годы был ниже, чем в среднем по стране, и значительно ниже, чем в городах, но тем не менее эти цифры заслуживают внимания. В 1925 году уровень разводов в городах был примерно в два раза выше, чем в сельской местности (2,8 развода на 1000 человек в городах и 1,2 – в сельской местности). Однако к 1926 году на каждые 10 сельских браков приходился примерно 1 развод. К 1927 году почти 11 % мужчин и 9 % женщин, вступающих в брак в сельской местности, были ранее разведены. Один демограф отметил, что было заметно, «насколько сильно сказывается на брачности населения влияние нашего брачного кодекса, по которому брак есть свободное соглашение двух лиц, могущее быть в любое время расторгнуто»[500].

Большинство разводов, как в городах, так и в сельской местности, происходило между людьми, состоявшими в браке непродолжительное время. В сельской местности средняя продолжительность брака, закончившегося разводом, составляла всего 2,4 года. В городах браки, завершавшиеся разводом, как правило, длились несколько дольше – около 4,4 лет. Средний возраст разводящихся в сельской местности составлял всего 23 года для мужчин и 22 года для женщин, в городах он был несколько выше (28 и 25 лет). Подавляющее большинство (около 80 %) разводящихся деревенских мужчин и женщин расторгали свой первый брак. Но и во втором браке разводилось значительное количество, примерно 17 % мужчин и 16 % женщин. В городах процент людей, расторгающих второй брак, был несколько выше (около 19 %)[501].

Непродолжительность браков, заканчивавшихся разводом, осложняла имущественные претензии женщин, поскольку средняя продолжительность брака была значительно меньше шести лет, необходимых женщине для получения доли в дворовой земле. Женщина могла вернуться к своим родителям, но зачастую они не были рады принять ее обратно, особенно если у нее были дети. С точки зрения родителей, разведенная женщина была как отделившийся кусок целого, который больше не входит обратно: «отрезанный ломоть». Она была «ни баба, ни девка». В деревенской жизни для нее не было места[502].

Развод создавал серьезные экономические проблемы как для женщины, покинувшей семью, так и для членов семьи, обязанных ее содержать. Как сказал один зажиточный украинский крестьянин: «Пока я не разделился с ними, я богат; я разделюсь – мы все будем бедняками»[503]. Хотя он имел в виду процесс раздела, то же правило было справедливо и для развода.

Крестьянки горько жаловались на свои проблемы после развода. Белицкая, крестьянка-делегат от Белоруссии на Всесоюзном съезде работниц и крестьянок в 1927 году, риторически спрашивала своих коллег: «Какими правами пользуется женщина в деревне?» Она привела гипотетический пример: муж и жена разводятся. Их двое детей остались с матерью. «Какую часть хозяйства ей выделяют? – спросила Белицкая. – Только одну треть и только из движимого имущества. Земля не делится, потому что у нас мало подходящей земли к разделу. Что остается крестьянке делать?» Женщина получила судебное решение, в котором подробно описывалась ее доля: сарай, свинья, возможно, 2–3 рубля в месяц. Но ей некуда было идти и нечем себя обеспечить. К тому же мужчины часто отказывались выплачивать присужденное, как бы мало оно ни было. Белицкая сердито объясняла: «Проходит полгода, год, ей нужно десять рублей, бывший муж дает пять, и опять эта женщина остается ни при чем». О тех же проблемах горячо говорила Журавлева, делегат от Чувашской республики. «Выделение земли разведенным женам затягивается, – сказала она. – Женщины со своими детьми мучаются и не получают надела по 8 месяцев». Журавлева предложила судебным исполнителям более строго и эффективно исполнять свою работу, «чтобы скорее удовлетворять женщин алиментами и наделами земли»[504].

В то время как женщины боролись за выделенные им зачастую скудные средства, домохозяйства защищали свое имущество. Многие крестьяне клялись, что алименты могут привести только к разорению двора. Один из членов земельной комиссии в Брянске отметил, что крестьяне придумали множество уловок, чтобы избежать выплаты алиментов. Иногда домохозяйство производило фиктивный раздел, наделяя члена, обязанного платить алименты, незначительным имуществом и освобождая остальных членов от ответственности за его долги. Местные исполкомы часто шли навстречу таким уловкам и официально регистрировали фиктивный раздел. Иногда крестьяне сознательно сокращали производство, выращивая только то, что было необходимо хозяйству. Если ответчик нанимался работать за оплату, он мог заключить частный договор и не сообщать о своих доходах[505].

Суды, особенно на высших уровнях, пытались обеспечить соблюдение закона и, как правило, вставали на сторону женщины и ребенка против домохозяйства. Юристы особенно активно защищали права женщины, если считали, что ее обманывает богатое и влиятельное домохозяйство, поскольку такие дела имели не только половой, но и классовый подтекст. Например, А.С. Романова, неграмотная крестьянка из Вотской автономной области, обратилась в Верховный суд и создала важный юридический прецедент. Романова жила с мужем и работала в его хозяйстве почти три года. Зимой 1923 года муж выгнал ее из дома, несмотря на беременность. Она вернулась домой и стала жить с отцом. Ребенок родился и был записан на фамилию мужа. Ее отец, бедный крестьянин, обремененный большой семьей, отказался содержать ее и ребенка. Она подала иск к своему мужу о взыскании алиментов и выдела. Местный народный суд присудил ей 35 рублей (стоимость коровы), но отказал в алиментах, сославшись на недоказуемость отцовства ребенка Романовой. Верховный суд с возмущением отменил это решение, сочтя, что народный суд «совершенно необоснованно умалил права истицы». Верховный суд подчеркнул, что при решении дел об алиментах и содержании детей нижестоящие суды должны учитывать количество членов двора и размер общего имущества[506].

Самой неразрешимой проблемой в подавляющем большинстве случаев была крестьянская бедность, стоявшая на пути справедливых договоренностей по алиментам и содержанию детей. С момента революции и до 1926 года большинство крестьян жили на уровне прожиточного минимума. В 1929 году более трети крестьян были бедняками, т. е. обрабатывали менее 5,4 акров земли, не имели ни лошади, ни коровы и были вынуждены арендовать орудия труда и тягловый скот. У 50 % хозяйств было только одно тягловое животное[507]. По данным исследования алиментов в Костромской губернии, более чем в 80 % случаев речь шла о средних и бедных семьях. Суды обычно взыскивали сумму от 3 до 10 рублей в месяц, но многим семьям эта сумма была просто не по карману. Средний годовой доход крестьянского хозяйства в Костромской губернии в 1924 году составлял 180 рублей, которые должны были покрывать оплату налогов, ремонт сельскохозяйственного и домашнего инвентаря, питание от урожая до урожая и множество других расходов. Присуждение алиментов даже в размере 5 рублей в месяц составляло почти треть годового дохода среднего крестьянина. Крестьяне едва справлялись с оплатой ежегодных сельскохозяйственных налогов, которые составляли гораздо меньшую сумму[508]. Таким образом, подавляющему большинству крестьянских хозяйств было практически невозможно выплачивать алименты или содержание ребенка. Не только бывшему мужу женщины зачастую нечего было ей предложить, но и само хозяйство не имело практически ничего. Даже если у них имелась лошадь или корова, животное нельзя было разрезать пополам.

Многие дела, которые поступали в суд, были просто неразрешимы. Одна разведенная женщина с несколькими детьми подала в суд иск на алименты. Она уже получила свою долю имущества и земли. Костромская комиссия по алиментам недоумевала, как можно присудить алименты, если основным источником крестьянского дохода была земля. При разделе земли хозяйство становилось еще беднее. Откуда взяться выплатам? Имеет ли женщина право на алименты после того, как она исчерпала обычные источники деревенского обеспечения – часть земли (раздел) и часть движимого имущества (выдел)? В другом случае судья местного народного суда написал: «Ни у одной из сторон ничего не было. Хорошо, что они примирились в суде. Но как нам поступать в подобных случаях в будущем?» Судья мрачно отметил, что взыскание алиментов в деревне – «адская работа». Около половины крестьянок, которым были присуждены алименты, так и не смогли ничего получить[509].

В середине 1920-х годов Наркомат юстиции создал несколько комиссий для изучения проблем с алиментами в сельской местности. Костромская комиссия пришла к выводу, что «решения Суда оказываются впустую», так как «не представляется возможным привести решение в исполнение». Хотя суды обычно вставали на сторону женщины и ребенка, их решения теряли смысл, если домохозяйства не могли выплатить присужденное. В нескольких районах Москвы 30 % женщин, которым были присуждены алименты, не смогли их получить. И костромская, и московская комиссии рекомендовали судьям назначать алименты в соответствии с возможностями семьи. Суммы, присуждаемые более бедным семьям, должны быть уменьшены. Алименты должны выплачиваться в натуральной, а не денежной форме и через гибкие промежутки времени, а не по строгому месячному графику. В случаях, когда оба супруга оказываются без средств к существованию, должно вмешиваться государство. И наконец, к людям, которые могли позволить себе платить, но отказывались, должны применяться уголовные санкции. В отчаянии костромская комиссия призвала суды проявлять больше «изобретательности и инициативы». Свободно используя оба эти качества в своей собственной рекомендации, комиссия предложила новый и странный вид полового рабства за долги: если бывший муж женщины не мог выплачивать ей алименты, он мог погасить долг, работая на нее[510].

Хотя комиссии стремились быть полезными и справедливыми, их предложения лишь подчеркивали трудности применения советского семейного законодательства в деревне. На местных собраниях члены домохозяйств решительно заявляли о своем несогласии с алиментами. Двор был неделимой единицей, объединявшей землю, труд, орудия труда и скот в единое производственное целое. Выживание отдельного члена зависело от единства домохозяйства.