Основные структуры крестьянского быта явно отставали от принципов, заложенных в Земельном и Семейном кодексах, однако деревни «бездорожной России», которые этнограф Тан-Богораз определил как «Россию № 2», не остались в стороне от новых революционных идей. Юристы из наркоматов земледелия и юстиции рассылали свои директивы крестьянам, которые все еще верили в леших, чертей, домовых и колдунов, однако медленно и неравномерно деревня менялась[472]. Солдаты, научившиеся читать, возвращались домой с листовками в карманах. И в ряде семей эти грамотные ветераны Красной армии, уважаемые за более четкое понимание советских законов, заменяли старших в качестве домохозяев[473].

Молодежь, в частности, начала подвергать сомнению старые верования. Пока пожилые крестьяне рассказывали истории о странных наказаниях, постигших тех, кто осмелился снять иконы, молодые сельские комсомольцы высмеивали старые верования в непристойных частушках.

Даже самые суеверные признавались, что времена изменились и колдуны стали уже не те: раньше они действительно обладали силой, а теперь все основано на иллюзии. Таким образом, магия все еще существовала в сознании стариков, но загадочным образом утратила свою силу перед лицом советской власти[474]. И хотя старики могли размышлять о несовместимости социализма и магии, молодых больше занимали другие вопросы. А сельское население было в подавляющем большинстве молодым: в 1926 году 59 % его составляли лица моложе 25 лет[475]. Демография, как оказалось, была на стороне перемен.

Экспроприация дворянских земель после революции не только оживила традиционные институты, но и способствовала социальным изменениям. С увеличением доступности земли большое многосемейное крестьянское хозяйство стало распадаться на более мелкие единицы. В результате роста числа разделов в период с 1917 по 1928 год появилось еще 10 миллионов домохозяйств. Средний размер домохозяйства снизился с 6,1 до 5,1 в период с 1917 по 1924 год. Это значит, что в деревне перестали преобладать большие многосемейные домохозяйства. Они еще составляли большинство в таких губерниях, как Самарская и Орловская, но во многих районах, особенно в центральных фабричных областях, их вытеснили более мелкие, нуклеарные семьи[476].

Распад многосемейного хозяйства естественным образом отразился на социальных отношениях крестьян, особенно на роли и статусе женщин. Раздел подорвал власть домохозяина и предоставил молодой замужней женщине больше контроля над своими домашними делами. В то же время ослабил он и власть жены домохозяина и, таким образом, ликвидировал одну из самых важных позиций, которую женщина могла занимать или на которую могла претендовать в семье. Увеличение независимости невестки происходило за счет сокращения авторитета ее свекрови. Кроме того, женщина в маленьком, бедном домохозяйстве прилагала больше усилий для обеспечения его экономической жизнеспособности и, следовательно, брала на себя большее бремя труда. Многие крестьянки отмечали, что раздел усложнял совмещение работы с беременностью и воспитанием детей.

Расширение товарного производства и новые возможности независимого заработка в ремесленном и фабричном производстве – изменения, начавшиеся задолго до революции, – также подтачивали традиционные обычаи деревни. Создавая новую экономическую основу для индивидуальной независимости, наемный труд сводил на нет власть домохозяина и принцип общей собственности. Крестьянин, уходивший из деревни на заработки, имел определенный контроль над тем, сколько денег он отправит обратно в двор. А в областях, где многие крестьяне уходили из деревни работать на фабрики, отдельные члены двора начинали забирать свою долю из общего котла. Введение индивидуальной оплаты труда нарушило традиционные механизмы власти и кооперативный баланс двора, поставив новые вопросы о контроле и собственности. Оплачиваемый труд, который можно было выполнять в рамках домашнего хозяйства (кустарное производство) или вблизи деревни, представлял меньше проблем. Один этнограф отметил, что «такая работа постепенно входит в повседневный круг обычной хозяйственной работы двора и сливается с ней». Но когда человек уходил из деревни на заработки, связь с двором ослабевала, и «мало-помалу у члена двора, занимающегося такой работой, образуется взгляд на заработанное как на свою собственность». В некоторых областях крестьяне разработали правила в рамках обычного права, регулирующие распределение заработной платы. Крестьяне Московской, Брянской, Тверской, Северо-Двинской, Вятской и Новгородской губерний – районов с давними традициями отхода (сезонного наемного труда) – признавали право ушедшего на заработки члена двора на сохранение половины заработка. Хотя многие крестьяне, работавшие в городах, поддерживали тесную связь со своими деревнями, раздельное получение заработка отдельными лицами подрывало принцип общности, на котором основывался двор[477].

Ухаживания и браки также постепенно менялись, демонстрируя признаки как старого, так и нового. Молодые люди по-прежнему устраивали по вечерам сборища, которые в зависимости от региона назывались «беседы», «посиделки», «поседки», «поситки» или «поседки». С осени и всю зиму неженатые парни и девушки собирались в избе одной из девушек, смеялись, разговаривали, пели и играли на аккордеоне до поздней ночи. Девушки приносили свои рукоделия и пряжу и работали в течение вечера; когда посиделки заканчивались, парни провожали их домой. Летом, а также по воскресеньям и праздникам молодежь собиралась, чтобы попеть частушки, потанцевать и посплетничать. Парни и девушки гуляли рука об руку. Теплыми вечерами они танцевали в поле под звездным небом и бродили в окрестностях деревни[478].

Существовало множество вариаций «посиделок» или «бесед». В северных губерниях царила серьезная «рабочая атмосфера», особенно среди девушек. М.Я. Феноменов, этнограф, изучавший деревенский быт Новгородской губернии, отмечал, что поседки – «архаический феномен», имевший «производственную основу» – сохранялись и в 1920-е годы. Девушки организовывали посиделки, работали над бельем для своего приданого и представали в своей будущей роли хозяек. В южных провинциях было гораздо меньше работы и больше веселья. Молодые люди снимали избу, в которую девушки приносили еду. Около полуночи парни возвращались по домам, оставляя девушек коротать ночь вместе на полу. В некоторых волостях к югу от Москвы определенные элементы обычая к 1920-м годам уже исчезли, их заменили новые формы общения. Юноши снимали дом на вечер, а вместо прядения, ткачества и шитья там устраивались танцы. А в других районах местные советы предоставляли молодежи народные дома, где для них проводились образовательные программы, общественные мероприятия и спектакли[479].

Ритуалы ухаживания повсеместно менялись: юноши, а не девушки, стали организовывать встречи; арендованные избы заменили дома самих девушек, а трудовой аспект этих вечеров стал исчезать. Мероприятия, спонсируемые местными советами, стали еще одним шагом на пути перехода к более городским формам ухаживания. Происходили и другие перемены. Молодые люди больше не пели «долгих» песен, скандируя вместо них частушки. На смену прежним танцам, таким как пляска и хоровод, пришли новые городские танцы – кадриль, лансье и цыганочка. Молодежь одевалась более разнообразно: юноши сочетали домотканые брюки с пиджаками английского сукна, девушки носили веревочные лапти и башмачки на высоких каблуках вместо традиционных лыковых лаптей. В сельской местности появились зонтики, перчатки и браслеты[480]. Исполняемые молодежью частушки отражали веяния моды:

Однако под башмачками и браслетами преобладало традиционное отношение к добрачному сексу и браку в деревне. Если парень ухаживал за девушкой, крестьяне говорили, что он «гуляет по дням». Если у него была более интимная связь, он «гулял по ночам». Крестьяне описывали добрачный секс библейским выражением «знать», в смысле: «Петька знаком с Нюткой». Девушка, которая «гуляла» со многими парнями или была «знакома с парнем», рисковала заслужить дурную репутацию. Она приобретала «славу» среди деревенских сплетников[482]. Одна частушка метафорически описывает последствия близости под бдительным оком деревни:

В летние месяцы девушки часто спали вне дома, в стогах сена, сараях и заброшенных хижинах. Иногда к ним приходили парни и оставались на ночь. Парни пели:

И девушки с гордостью демонстрировали свою новую зрелость:

У парней и девушек было достаточно возможностей для сексуальной близости, но «гулянье» все равно обычно заканчивалось браком. Бывали случаи, когда девушка беременела, а парень отказывался на ней жениться, но такое происходило нечасто[485].

Незаконнорожденный ребенок по-прежнему приносил девушке и ее семье страшный позор. В деревне на девушку смотрели «почти как на преступницу»[486]. Строгость крестьянской морали отчасти объяснялась важными экономическими соображениями: права на землю передавались по мужской линии, и ребенок, оставшийся без отца, не имел доли в деревенской земле. Девушки прибегали к незаконным абортам и даже детоубийству, чтобы избежать клейма незаконнорожденности. А родители беременной девушки часто пытались выдать ее замуж за бедного юношу, чтобы избежать позора. До революции незаконнорожденных детей принуждали покидать деревню, когда они вырастали: юношей – чтобы занимались ремеслом, девушек – чтобы выходили замуж[487].

Однако были и небольшие признаки того, что к середине 1920-х годов положение Семейного кодекса об алиментах в пользу детей начало изменять традиционные крестьянские представления о браке. В одной из деревень Тверской губернии девушка забеременела от парня, но тот отказался жениться на ней. Отказавшись от аборта, девушка родила ребенка и сразу же подала иск в народный суд. Судья приговорил парня к выплате ежемесячной суммы на содержание ребенка. Семья парня, не желая платить, поспешила предложить заключить брак, но семья девушки не проявила такого рвения, как только увидела возможность регулярных денежных выплат. В конце концов старые порядки возобладали, и пара сыграла свадьбу, но этот случай произвел сильное впечатление на деревенскую молодежь. Несколько девушек пожалели о сделанном аборте, а парни стали менее дерзкими в сексуальных завоеваниях. Говорят, замужние бабы шутили, что если за незаконных детей взимают такие строгие премии, то за законных мужья им должны платить еще больше! Этнограф М.Я. Феноменов пришел к выводу, что алименты положительно влияли на положение крестьянок. Они могли «поднять голову, чувствуя вообще, что они не беззащитны»[488].

Родители по-прежнему имели большую власть над выбором супруга своими детьми, хотя их влияние ослабевало. Молодые люди, получавшие заработную плату, все чаще требовали права самостоятельно выбирать себе партнеров, игнорируя волю родителей[489]. Молодые люди делали свой выбор, совершая побег или женясь самоходкой, без ведома и согласия родителей. Побег был простым делом. Девушка тихо покидала родительский дом ночью, брала с собой приданое и переезжала к будущему мужу. Не было ни пира, ни священника, ни свадьбы, ни колдовства. Распространение гражданского брака и простота процедуры регистрации заметно упрощали побег. В конце концов, пара регистрировала свой брак, а порой и получала благословение в церкви. Типичным был случай с 20-летним служащим исполкома Николаем Трофимовым. Однажды поздно вечером Николай пришел в избу своей возлюбленной. Ее родители спали. «Пойдем!» – сказал он и, взяв ее за руку, отвел к себе домой. Их история следовала простым строкам частушки:

Не скажу я никому, куды сей вечор пойду;

Кладу ноги на дорогу – самоходкой стегану.

На следующее утро девушка уже работала на полях семьи Николая. Через несколько дней они зарегистрировали свой брак в местном совете. На Пасху они запланировали венчание в церкви[490].

В дореволюционный период побег считался большим позором для девушки и ее родителей[491]. Иногда родители заставляли девушку вернуться домой и выйти замуж «честным путем». Одна крестьянка, вынужденная выйти замуж за пожилого мужчину, который плохо с ней обращался, оглядываясь на долгие годы своего брака, с сожалением заметила: «Было бы теперешнее время, обязательно самоходкой ушла бы. А тогда боялась сраму на себя взять – судили бы люди целый год»[492]. Две частушки отражали новые ценности молодых людей и их готовность бросить вызов родителям:

* * *

Родители так сильно настаивали на контроле за брачным выбором, потому что крестьянский брак был экономическим институтом, в котором собственность превалировала над чувствами. Крестьяне считали, что брачные узы должны быть «припечатаны» как можно крепче. Хотя многие крестьяне регистрировали свои браки, большинство все же принимало дополнительные меры предосторожности, венчаясь в церкви[493]. Многие не доверяли гражданскому браку, считая его «непрочным и невыгодным для женщины союзом»[494]. Тем не менее практика гражданского брака постепенно расширялась в сельской местности, побуждая молодых людей воспевать преимущества регистрации перед венчанием в церкви: