Земельный кодекс представлял собой компромисс между большевиками и крестьянством по вопросу об отношениях полов. Несмотря на то, что в кодексе делался акцент на равенстве полов, он узаконивал традиционные производственные отношения в деревне и подтверждал центральную роль домохозяйства. Домохозяйство по-прежнему оставалось основной ячейкой производства, его собственность оставалась неделимой, а власть домохозяина в значительной степени сохранялась. Хотя Земельный кодекс предоставил женщинам право на землю и собственность, он мало что изменил в патриархальных структурах крестьянской жизни. Женщина по-прежнему уходила из отцовского двора во двор мужа. Крестьянское общество оставалось патрилокальным.

Семейный кодекс, однако, предлагал более радикальное видение перемен, предоставляя права отдельным лицам, что подрывало единство и экономические интересы семьи. Женщины не только получили право на землю и собственность, но и право покидать семью. Если Земельный кодекс стоял на страже интересов домохозяйства, то Семейный кодекс делал акцент на правах отдельного человека. Неудивительно, что конфликты между домохозяйством и индивидуумом, между Земельным и Семейным кодексами, наиболее ярко проявились вокруг вопроса о собственности. Распространение равенства полов и «современных» представлений об индивидуальности на патриархальный общественный строй породило множество вопросов, касающихся имущественных прав женщин и детей, которые не могли разрешить ни Земельный, ни Семейный кодексы, ни последующие юридические решения.

Одно из главных противоречий между Земельным и Семейным кодексами касалось имущественных прав в браке. Согласно Семейному кодексу 1918 года, брак не создавал общности имущества; оба супруга оставались независимыми и сохраняли право на собственное имущество и заработок. Однако крестьянское хозяйство было основано на принципе совместной собственности. Общность имущества была важнейшей экономической характеристикой двора. Представление о том, что каждый член семьи сохраняет право на свою собственность, противоречило основополагающему принципу крестьянского хозяйства.

Более того, в Земельном кодексе было четко прописано, что жена крестьянина имеет равную долю в хозяйстве мужа в силу своего членства во дворе по браку. В 1922 году в одном из знаковых дел о разводе высшие суды постановили, что женщина имеет право на имущество, приобретенное на доходы мужа во время брака. Наркомат юстиции добавил, что крестьянская жена имеет право на выдел (движимое имущество, за исключением земли и построек) в зависимости от того, «насколько <..> был значителен труд, вкладывающийся женой… в общем хозяйстве»[453]. Таким образом, данное дело четко подтвердило право крестьянки на долю в движимом имуществе хозяйства ее мужа после развода. Хотя это постановление устранило одно из самых вопиющих противоречий между Семейным и Земельным кодексами, оно оставило открытыми многие вопросы, касающиеся пределов доли крестьянки. Женщины имели право на движимое имущество после развода, но какие права они имели на землю и постройки? Согласно Земельному кодексу, крестьянка имела право на равную долю до тех пор, пока оставалась в хозяйстве, но какие претензии она могла предъявить, если решила уйти?

Согласно Земельному кодексу, требовать раздела земли могли только члены двора, достигшие 18 лет и участвовавшие в его деятельности в течение двух посевных циклов (или примерно шести лет). Выйдя замуж, женщина теряла свои права в отцовском дворе, но не получала полных прав во дворе мужа в течение шести лет. Правовед Нежданов отметил, что Земельный кодекс ставил женщин в сложное положение. Если муж разводился с женой или выгонял ее до истечения шести лет, она не имела прав ни во дворе мужа, ни во дворе отца. Хотя двор нуждался в защите от земельных претензий новых членов, его интересы явно противоречили интересам женщин, «социально-слабейшей группы населения». Нежданов утверждал, что советское право должно защищать слабых в столкновении с «более сильными экономическими группами»[454]. Но другие юристы и судьи колебались между интересами женщины и домашнего хозяйства. Сам закон, казалось, шел по кривому, противоречивому бумажному следу циркуляров и разъяснений, отклоняясь сначала в сторону женщины, затем в сторону домохозяйства.

Уже в 1922 году, за несколько месяцев до публикации Земельного кодекса, правовед Г. Рындзюнский попытался разъяснить права крестьянской жены. Немало дел, касающихся имущественных прав крестьянок, уже дошло до суда. Как и в дореволюционный период, подавляющее большинство женщин-истцов были либо вдовами брата или сына домохозяина, либо женщинами, изгнанными из семьи, хотя все чаще стали появляться и разведенные женщины. Дела развивались по схожему сценарию: женщина уходила из дома, часто с детьми, и подавала иск о взыскании имущества или алиментов с мужа или его семьи. По мнению Рындзюнского, женщина имела право на свое приданое или «часть своего приданого, т. е. принесенного ею с собой в дом мужа имущества, которое осталось неиспользованным в общей жизни». Если приданое было уже израсходовано, она не могла требовать его замены или возврата. Она имела право на деньги, приобретенные ею помимо общего хозяйства, например на доход от своего огорода или молока своей коровы, и в целом на долю из «общего семейного благосостояния» пропорционально количеству труда, который она внесла в домашнее хозяйство. Она не имела права на раздел, поскольку нельзя было ожидать, что семья будет делить землю при каждом разводе. И даже выдел не всегда был возможен. В качестве руководящего примера Рындзюнский привел два решения Высшего судебного контроля. В одном случае Высший суд удовлетворил иск крестьянки на лошадь, которую она привела в семью мужа еще жеребенком. А в другом женщине было отказано в телятах от коровы из ее приданого. Однако даже эти примеры были неясными. Сам Рындзюнский поднял острый вопрос: что делать, если приданое женщины уже превратилось в другую форму собственности? Что, если ее деньги были использованы для строительства сарая? Или ее корову продали, чтобы купить лошадь?[455] У него не было готовых ответов на эти насущные вопросы.

По мнению Рындзюнского, женщина имела право на приданое, отдельный доход, выдел пропорционально ее трудовому вкладу, а также на алименты и на содержание ребенка, если это было необходимо. Право на выдел не противоречило праву на алименты. Она не имела права на землю, скот, инструменты и прочий инвентарь двора. Хотя условия казались щедрыми, на самом деле они обещали совсем немного. У женщины из бедной или даже средней семьи не имелось «общего семейного благосостояния», из которого она могла бы получить долю, даже если она работала долгие годы. При таких условиях разведенная крестьянка легко могла остаться без земли, скота и жилья, без прав в каком-либо хозяйстве и ни с чем, кроме изношенных полотенец и белья, которые она принесла в новую семью много лет назад.

По мере того как правительство пыталось решить вопрос о правах женщины и целостности крестьянского хозяйства, его директивы становились все более противоречивыми. В апреле 1923 года в уведомлении Северо-Двинского губернского земельного управления (губземуправления) содержались указания для раздела, которые были еще строже, чем установленные Земельным кодексом. В нем постановлялось, что выходящие из двора имеют право только на «часть имущества двора» и на возмещение «особых расходов». Они не имели права на долю в земле. Таким образом, женщина, покинувшая двор своего мужа, даже по истечении шести лет не имела права на долю в земле. В уведомлении также подчеркивалось, что все дела, не связанные с землей, должны рассматриваться в народном суде, а не в земельных комиссиях[456].

Восемь месяцев спустя, в декабре, новые указания Коллегии высшего судебного контроля предложили несколько более щедрый подход к земельным претензиям женщин. В предписании утверждалось, что статья 75 Земельного кодекса, предоставлявшая право требовать раздела только лицам, участвовавшим в хозяйстве не менее шести лет, не распространяется на членов двора по браку или по примачеству. Права жен и примаков должны были определяться земельными комиссиями в зависимости от обстоятельств каждого конкретного случая. При этом земельные комиссии должны были учитывать объем вложенного индивидуумом труда, а также материальное положение хозяйства. Это постановление было подтверждено в 1924 году Наркоматом земледелия[457]. Хотя в постановлении не утверждалось, что жены и примаки с выслугой менее шести лет имеют право на землю, согласно новой интерпретации, Земельный кодекс не запрещал им требовать раздела. В лучшем случае предписание допускало двоякое толкование и оставляло окончательное решение на усмотрение местных земельных комиссий[458].

Один из юристов разработал необычное предложение, призванное решить проблемы имущественных прав женщин в патрилокальной системе. Он рекомендовал, чтобы женщина сохраняла право на выдел в отцовском дворе в течение шести лет после вступления в брак, пока она не получит полные права в домохозяйстве мужа. Ее приданое должно было считаться частью ее выдела. Хотя такая схема грозила разорением крестьянину, имевшему несколько дочерей, она показывает, как далеко готовы были зайти юристы в противостоянии патрилокальной ориентации семьи и установлении некоторой формы равенства полов в сельской местности[459].

В декабре 1924 года Наркомат земледелия отразил царящую неразбериху в напоминании Тверской земельной комиссии. Наркомат разъяснял, что решения о разделе должны основываться не только на принципе равенства долей, но и на экономической эффективности раздела, трудовых затратах, вложенных каждым из членов, и материальном положении члена, требующего раздела[460]. К сожалению, инструкции все еще были не совсем ясны. Является ли бедность женщины благоприятным или неблагоприятным фактором при требовании ею раздела? Должна ли земельная комиссия встать на сторону слабых и уязвимых или сильных и жизнеспособных? В инструкциях перечислялись три определяющих фактора, но как земельные комиссии должны были разрешить дело, в котором эти три фактора противоречили друг другу, в котором экономические интересы женщины вступали в конфликт с экономической эффективностью домохозяйства как единой неделимой единицы? Земельный кодекс гласил, что каждый член домохозяйства имеет право на равную долю земли и имущества, независимо от пола и возраста. Однако циркуляр призывал земельную комиссию учитывать такие факторы, как трудовой вклад члена домохозяйства, продолжительность участия в домохозяйстве и вложенные средства, – все эти факторы потенциально были зависимы от пола и возраста. Трудовой принцип также вступал в противоречие с семейным принципом, который обеспечивал каждому члену равную долю[461]. Неудивительно, что председательница сельского совета в Новгородской губернии обратилась в центр с отчаянной просьбой о «живом инструктировании». «Присылают только бумаги, – сказала она, откровенно признаваясь в своей растерянности, – а мы мало еще развиты и не можем их понять»[462]. Многие чиновники, занимавшие аналогичные должности, несомненно, разделяли ее замешательство.

В марте 1927 года наркоматы земледелия и юстиции издали новые инструкции по разделу, призванные предотвратить экономически нецелесообразные разделы земли. Инструкция устанавливала два критерия для раздела: участники должны были образовать новое, независимое хозяйство, и как новое, так и старое хозяйство должны были иметь достаточно земли и инвентаря, чтобы быть экономически жизнеспособными. При невозможности соответствия одному из этих критериев член семьи, пожелавший покинуть двор, имел право только на долю в домашнем имуществе. Хотя инструкции узаконивали раздел построек и другого имущества, кроме земли, они, по словам Данилова, явно «противоречили сельской действительности». Ведь как могла семья разделить дом, корову или плуг? Инструкция объясняла, что доли могут выплачиваться в течение пяти лет, в денежной или натуральной форме. Однако «рыночный оборот подавляющего большинства крестьянских хозяйств был недостаточен для того, чтобы половину или даже треть стоимости хозяйства выплачивать в течение пяти лет»[463].

Ограничивая возможности раздела, инструкции работали в ущерб женщинам. Критерии исключали разведенную женщину, которая не могла создать самостоятельное хозяйство на основе положенной ей доли в земле. Как позже отметил Ленинградский облисполком в дополнении к собственному постановлению об ограничении раздела, отстаивая принцип неделимости земли, комитет «ставил в трудное положение разведенных членов семьи, особенно женщин»[464].

Вопрос о правах детей также выявлял расхождения между обычаем, Земельным кодексом и Семейным кодексом, что в свою очередь породило множество противоречивых мнений. И здесь юристы прокладывали сложный путь между целостностью домохозяйства и правами личности. Семейный кодекс 1918 года отменил понятие незаконнорожденности, но обычай и Земельный кодекс сохранили жесткое различие между имущественными правами детей, рожденных в браке и вне брака. Дети «законной» жены имели долю в отцовском дворе, но дети «жены де-факто» не имели права претендовать на имущество семьи[465]. Здесь юристы в основном подтверждали обычные отношения и поддерживали домохозяйство, поскольку распространение имущественных прав на внебрачных детей угрожало самим основам его существования.

Развод еще больше усложнял вопрос об имущественных правах детей и создал целую кипу проблем, связанных с опекой над детьми в патрилокальном обществе. Если женщина, имевшая детей, снова выходила замуж, к какому двору относились ее дети? Согласно Земельному кодексу, стать частью двора можно было только по рождению, через брак или примачество. Дети имели права по рождению в отцовском дворе, но они не могли перейти с матерью в новое домохозяйство, если его члены и община не соглашались их принять. Земельный кодекс, поддерживая патрилокальный принцип крестьянского общества, утверждал, что после развода дети должны оставаться в хозяйстве отца[466].

В марте 1925 года циркуляр Наркомата земледелия вывернул это правило наизнанку, постановив, что дети женщины от предыдущего брака автоматически становятся членами ее нового двора. Для их принятия не требовалось согласия других членов семьи или общины. Постановление имело далеко идущие последствия, поскольку, став членами нового хозяйства, дети получали право на долю в его имуществе. Значение этого постановления было подчеркнуто решением Верховного суда, принятым месяцем позже, в апреле 1925 года, в котором утверждалось, что родитель, оставивший двор с детьми, имеет право не только на свою долю, но и на доли детей[467]. В обоих этих решениях юристы подчиняли интересы домохозяйства интересам матери и ребенка.

Наиболее существенное противоречие между Земельным и Семейным кодексами касалось алиментов и содержания детей. Если Семейный кодекс давал право нуждающемуся или нетрудоспособному супругу на алименты, а рожденному в браке или вне брака ребенку – на содержание родителей, то Земельный кодекс строго ограничивал личные возможности крестьянина по выполнению этих обязательств. Согласно Земельному кодексу общее имущество двора не могло быть использовано его членом для погашения частных долгов или обязательств. Если крестьянин разводился с женой или заводил внебрачного ребенка, он не мог использовать деньги, продукцию, скот или землю двора для выплаты алиментов или содержания ребенка[468]. Однако у большинства крестьян не было другого источника дохода. Личное имущество часто состояло не более чем из поношенной одежды и других незначительных предметов. Сочетание бедности и совместной собственности лишало женщин и детей прав, предоставленных им Семейным кодексом.

В июле 1923 года наркоматы земледелия и юстиции постановили, что ребенок имеет право на содержание из общего имущества двора, если личных средств крестьянина недостаточно для его обеспечения. Таким образом, в вопросе содержания ребенка двор отвечал за долги своих членов. В апреле 1926 года Пленум Верховного суда расширил это постановление, включив в него алименты, и добавил, что на содержание детей может быть обращено все имущество двора, за исключением необходимых инструментов, одной коровы, одной лошади (или тяглового животного) и трехмесячного запаса продовольствия[469].

Здесь закон явно вставал на сторону интересов женщины и ребенка против интересов домохозяйства. Однако даже эти постановления давали ограниченную защиту, учитывая реалии крестьянской жизни. Ведь даже когда закон вставал на сторону «социально слабейшей группы», он не мог перестроить крестьянское хозяйство. Многие члены двора яростно возмущались тем, что их заставляют выполнять чужие финансовые обязательства, и, что еще важнее, крестьянское хозяйство было настолько малоэффективным, что зачастую просто не могло позволить себе содержать отдельно живущего члена.

Юристы так и не выработали четкой политики в отношении прав женщин, а это означало, что местные земельные комиссии продолжали решать дела более или менее независимо от противоречивых инструкций, издаваемых Наркоматами земледелия и юстиции. С точки зрения крестьян, запутанный клубок директив из центра часто противоречил самым очевидным обычаям и практикам. В ответ на запрос Наркомата земледелия губернские власти сообщали, что инструкции о разделе «были непонятны как крестьянам, так и местным управляющим» и не оказали заметного влияния на процесс раздела[470]. Крестьяне выразили ту же точку зрения в более живой форме частушки, или короткой народной песенки:

Проблема, разумеется, заключалась не в том, что юристам не хватало ума. Скорее их попытка навязать систему индивидуальных свобод и равенства полов производственным отношениям, которые были организованы вокруг патриархального домохозяйства, породила непримиримые конфликты. Разных взглядов придерживались и сами крестьяне. С ростом числа разводов и разделов интересы мужчин и женщин, индивида и домохозяйства расходились, вынуждая суды и земельные комиссии решать на практике то, что было неразрешимо в принципе.