Древние институты домостроя (двор) и общины (мир) по-прежнему определяли сельскохозяйственное производство и жизнь деревни в 1920-е годы. Семья-домохозяйство, часто насчитывающая несколько поколений, была основной производственной единицей. Община, состоящая из всех домохозяйств, представляла собой местную структуру управления, которая распределяла землю, решала споры, занималась собственным предпринимательством и решала повседневные жизненные проблемы. По обычаю именно община, а не отдельный крестьянин владела землей и периодически распределяла ее между семьями-членами в зависимости от размера семьи. Размер русской крестьянской семьи не «подстраивался» под наличие земли, как у ее европейского эквивалента, а, скорее, земельный надел соответствовал размеру семьи[428]. Общинные решения принимались сходом – органом управления, состоящим из всех глав семейств. После революции крестьяне возродили общину, чтобы разделить владения раскулаченных помещиков. Древняя система перераспределения земли получила «чудотворное новое дыхание»[429]. Крестьяне передали под контроль возрожденных общин от 85 до 97 % экспроприированных земель[430].
Домашнее хозяйство, или двор, представляло собой родственную, патрилокальную единицу, состоящую из одной или нескольких семейных групп. Женщины, вышедшие замуж, переходили жить в семьи своих мужей, а мужчины оставались во дворах своих отцов. Таким образом, двор мог включать в себя группу братьев, их жен и детей, а также родителей, бабушек и дедушек. До революции преобладало большое многосемейное хозяйство. Питер Чап отмечает: «Большое многосемейное домохозяйство было широко распространено как <..> практически исключительная основа жизни индивидуума»[431]. Выживание и процветание домохозяйства зависели от его размера и количества мужчин-работников. Наиболее богатые домохозяйства были большими, многосемейными, с сильными, трудоспособными сыновьями, чья рабочая сила была необходима для ведения хозяйства. Вдовы и пожилые супруги преобладали в бедных домохозяйствах, «часто подверженных вымиранию или слиянию»[432].
Все домохозяйства, независимо от размера, основывались на общих принципах. Семья владела землей, скотом, инвентарем, постройками и другим имуществом сообща. За исключением приданого жены, мелких личных вещей (часов, музыкальных инструментов, одежды и т. д.) и некоторых денежных выплат весь урожай и доходы шли в «общий котел». Хозяйство коллективно потребляло то, что производило; имущество или прибыль не делились на «определенные доли»[433]. Крестьяне, отвечавшие на вопросы анкеты, распространенной в 1926 году Коммунистической академией, один за другим объясняли, что накопление личной собственности противоречит принципам двора. Один крестьянин из Самарской губернии безаппеляционно заявил: «Нет таких семей, чтобы отдельные члены имели особые от двора доходы или имущество». Крестьянин из Пензенской губернии прямо сказал: «Никак невозможно при земледельческом хозяйстве накопить отдельные средства». Крестьяне считали саму идею отдельных доходов для членов семьи почти немыслимой. Многие просто видели в этом «накопительство» или опасный признак распада или раздела семьи. «От земледельческих доходов в многосемейных дворах накопления отдельных семейных средств нет, – объяснял еще один крестьянин, – и допустимо быть не может, так как это повлечет за собой раздел». По мнению крестьян, если члены семьи утаивали средства или доходы, двор терял смысл своего существования; такие действия были равносильны фактическому разделу хозяйства. Крестьяне неоднократно подчеркивали важность общего котла. По словам крестьянина из Иваново-Вознесенской губернии, «постольку, поскольку в семье нет разных карманов, постольку она и семья, а как только начинает жить всяк в свой карман, то и знай, что завтра раздел»[434]. Для крестьян двор был сродни совместному предпринимательству: каждый вносил свой труд и получал долю плодов общего труда. Отдельные доходы были равносильны обману: члены семьи, утаивающие доходы, нарушали кардинальное правило и теряли право на участие в хозяйстве.
Право на пользование семейным имуществом и долю в продукции основывалось на двух принципах: семейных связях и трудовом вкладе. Например, сын, уехавший из деревни на заработки в город, со временем терял право на долю в хозяйстве, в то время как работавший в хозяйстве мужчина со стороны мог стать членом семьи с полными правами. Членство во дворе приобреталось по рождению, через брак или по обычаю «принятия», или примачества. Если семья теряла кого-то из своих мужчин – при отъезде в город, по инвалидности, по немощи, – она могла взять в дом зятя или неродного постороннего мужчину, который в этом случае принимал фамилию семьи. Принятый таким образом мужчина, называемый примаком, получал долю в земле и те же права, что и другие члены семьи. Чтобы получить право на долю в общинной земле, примак должен был быть одобрен общиной, а также двором. В районах, где земли не хватало, община могла отказать примаку. Однако трудовой принцип сам по себе не давал права на двор. Ни сельскохозяйственные рабочие, нанятые на день или на сезон, ни фактические жены не считались частью домохозяйства и, согласно обычаю, не имели в нем прав[435].
Хотя члены домохозяйства владели общим имуществом, управление им не отличалось демократизмом[436]. Глава семьи (домохозяин) осуществлял в полной мере патриархальный контроль над всей семьей, и, хотя он не владел имуществом двора, ему принадлежало последнее слово в управлении им. Он отвечал за распределение продуктов труда двора и имущества в случае раздела. Чем больше и богаче было хозяйство, тем больше власти было у домохозяина. Но, несмотря на свое главенствующее положение, он мог быть заменен по общему согласию семьи, если растрачивал ее ресурсы, становился слишком стар или болен или иным образом оказывался не способным к должному управлению[437]. Выбор нового главы семьи, по словам крестьян, происходил «без собраний и без официального обсуждения». Один крестьянин из Брянской губернии на вопрос об идее голосования за домохозяина внутри семьи ответил: «Никаких выборов, голосований при этом не бывает, мне даже смешон этот вопрос, происходит это стихийно». Часто старик, который уже не мог управлять, продолжал числиться главой семьи «из-за уважения». Как снисходительно заметил один крестьянин: «Пускай лежит на печи, нам-то от этого ничего»[438].
В семьях без отца домохозяином обычно становился старший сын. Женщина могла стать главой семьи только в том случае, если она овдовела в односемейном дворе, где не было взрослых мужчин, если ее муж долгое время работал за пределами деревни или если он был хронически болен, был инвалидом или умственно неполноценным. Если отец умирал, оставляя в семье более одного взрослого сына, мать могла взять на себя роль домохозяина, чтобы избежать ссор между сыновьями. Но даже если женщина достигала этого положения, она все равно была ограничена в своих правах и полномочиях. Согласно крестьянским обычаям, женщина не могла продавать или покупать скот, инструменты или машины, сдавать или арендовать землю без согласия мужа, а все документы, налоги и прочее оформлялись на его имя[439].
Принцип общей собственности навязывал членам семьи единство, которое устраняло одни конфликты и порождало другие. Практика откладывания раздела наделов до третьего поколения часто приводила к ожесточенной борьбе между членами семьи. Однако в отличие от европейского крестьянства, где имущество наследовал один человек, русские крестьяне не боролись за достояние семьи после смерти домохозяина, поскольку вся семья наследовала или, точнее, сохраняла землю и имущество в своем коллективном владении. Понятия наследования в русском крестьянском обычном праве не существовало[440].
В случае раздела происходило распределение имущества между членами семьи, но для раздела не обязательно было, чтобы домохозяин умер. Раздел хозяйства обычно происходил по инициативе членов семьи, но требовал одобрения двора и общины. Домохозяин делил имущество в соответствии с количеством времени и труда, вложенных каждым членом в двор, и количеством «ртов» в каждом из новых домохозяйств. Раздел производился только в том случае, если разделенной земли и имущества было достаточно для содержания двух семей. Если в хозяйстве было слишком мало земли, слишком мало работников или недостаточно скота и инвентаря, раздел запрещался общиной[441].
Как и наследование, процесс раздела выявлял разницу между имущественными правами мужчин и женщин. Согласно обычному праву, все мужчины могли претендовать на имущество двора, но женщины не имели почти никаких прав. Все мужчины, включая примаков и юношей до 18 лет, имели право на равную долю, а также на дополнительную долю для мужчин, взявших на себя ответственность за женщин и стариков. Женщины не получали своих долей. Женщины не считались членами домохозяйства, поскольку не могли «продолжать семью». Крестьянский взгляд на ценность дочери сводился к следующей пословице: «Поддерживая родителей, я плачу долги, помогая сыну, я даю в долг, отдавая дочери, я выбрасываю». По мнению крестьян, «каждая дочь – чужая добыча»[442].
Хотя женщины не имели тех же имущественных прав, что и мужчины, они не были полностью лишены собственности. Женщина имела право на приданое, и в случае смерти отца ее братья должны были его обеспечить. Приданое женщины, состоящее из белья, полотенец, одежды, скота и денег, считалось ее частной собственностью. Женщины часто имели право на доход от огородной продукции, домашней птицы, молочных продуктов, рукоделия и прядения[443]. Корова часто была частью приданого женщины и, следовательно, исключалась из общей собственности домохозяйства. В некоторых местностях женщины фактически владели небольшими земельными участками и обеспечивали своих дочерей приданым. Мужчина мог оставить себе приданое умершей жены, если она прожила с ним больше года; в противном случае оно переходило к семье ее отца[444].
Вдовы обычно имели больше прав, чем другие женщины, и иногда им разрешалось участвовать в собственности двора. В некоторых регионах вдова могла стать домохозяином и, следовательно, управлять имуществом двора; в других же вдова не имела никаких прав. Иногда вдова получала фиксированную часть имущества в зависимости от продолжительности брака и трудовых затрат, вложенных в хозяйство. По некоторым обычаям вдова с несовершеннолетними детьми получала полную долю, а вдова без детей – только седьмую часть доли. Хотя вдовы имели больше прав, чем жены или дочери, их права сильно различались в зависимости от региона[445].
Ограниченные права женщины делали ее положение в дворе менее надежным, чем положение мужчины. Например, связь замужней женщины с двором часто зависела от наличия мужа или детей мужского пола. Если муж женщины умирал, оставляя ее бездетной, его семья могла отречься от нее. Даже вдова с детьми или жена солдата (солдатка) могла быть изгнана из двора своего мужа его семьей. До революции многие такие женщины обращались за защитой в крестьянские суды. Обычай формально обязывал домохозяина содержать семью своего сына, хотя крестьянские судьи скорее склонялись к тому, чтобы обеспечить женщине имущественное возмещение, чем заставлять родственников мужа принять ее обратно[446].
В дореволюционной России разводы были редкостью, хотя крестьянские суды иногда разрешали развод по взаимному согласию. Муж, отказавшийся жить с женой, все равно был обязан ее содержать. Таким образом, крестьянские суды предоставляли рудиментарный вид алиментов женщинам, изгнанным из домохозяйства. В одном случае беременная женщина после изгнания обратилась в крестьянский суд, и судья обязал семью мужа либо принять ее обратно, либо выплачивать ей 3 рубля в месяц на содержание ребенка[447].
Крестьянское обычное право предусматривало помощь вдове или изгнанной из домохозяйства женщине не потому, что закон признавал право женщины на независимость, а потому, что семья должна была заботиться о своих близких. Взаимные обязательства закреплялись обычаем, но ни денежной, ни моральной поддержки женщине, добровольно покинувшей семью мужа, не оказывалось. Женщины не считались равными. Несмотря на их важнейший вклад в производственную и репродуктивную жизнь домохозяйства, они имели ограниченные имущественные права, мало влияния на управление домохозяйством, не имели права голоса в общине и на сходе. Одинокой, независимой женщине не было места ни в системе сельскохозяйственного производства, ни в практике обычного права, ни в традиционных крестьянских взглядах на жизнь. Двор был глубоко патриархальным институтом, в котором индивидуальные потребности его членов были подчинены экономической жизнеспособности целого. Члены семьи зависели друг от друга, поскольку без общего трудового вклада выживание было под угрозой. И хотя и мужчины и женщины были подчинены господству домашнего хозяйства, положение женщин в семьях их мужей было бесконечно хуже, чем положение мужчин.