Учитывая препятствия на пути к независимости женщин, тысячи разведенных женщин обращались в суды, чтобы взыскать с бывших мужей алименты или содержание детей. Сама концепция алиментов – денежного выражения зависимости женщин от мужчин – означала сохранение семьи как основной формы социальной организации и безопасности. Практика алиментов, гарантирующая, что ответственность за нуждающуюся женщину и ребенка берет на себя мужчина-кормилец, а не государство, свидетельствует о нехватке социальных услуг и скудости возможностей для женщин вне семьи.
Согласно Семейному кодексу 1918 года, все дети, независимо от того, состояли ли их родители в браке, имели право на родительское содержание до 18 лет. Это положение было удивительно всеобъемлющим и не делало различий между «законными» и «незаконными» детьми. Положение об алиментах в Кодексе, напротив, было довольно узким. Бывший супруг имел право на получение алиментов в течение шести месяцев после развода, и то только в том случае, если он или она были нетрудоспособными и нуждающимися. Таким образом, это положение исключало трудоспособных женщин, независимо от уровня их бедности. Учитывая ограничения по алиментам, подавляющее большинство женщин, обращавшихся в суд, были вынуждены подавать иски только на содержание детей, хотя советские юристы обозначали термином «алименты» денежное содержание бывших супругов, детей и даже родственников на иждивении.
После 1918 года количество алиментных дел быстро росло. Поначалу просьбы об алиментах были «ничтожны». Обследовав семь московских судов в 1918 году, Гойхбарг отметил, что количество разводов с участием детей было незначительным и что судьи присуждали алименты менее чем в 1 % случаев[405]. Однако по мере роста популярности разводов показатели стали расти. В 1919 году около 16 % бракоразводных дел в Москве содержали просьбы об уплате алиментов[406]. С окончанием гражданской войны и ростом безработицы количество заявлений на алименты резко возросло. В 1923 году около 33 % всех дел о разводе включали вопрос об алиментах. К 1924 году эта цифра возросла почти до 45 %[407].
Количество алиментных дел резко возросло, поскольку все больше женщин обращались в суд за помощью в содержании своих детей. Истицами многих алиментных дел были и незамужние матери, которые подавали иски к своим партнерам о выплате алиментов. К 1925 году количество алиментных дел в судах превысило количество дел о разводах. А.Т. Стельмахович, председатель Московского губернского суда, отмечал «непрерывный рост алиментных дел»[408]. В 1923 году народные суды Москвы рассмотрели 2662 дела об алиментах, к 1924 году их количество увеличилось почти вдвое и только за первое полугодие достигло 2592. К 1925 году их количество снова почти удвоилось и достигло 9329409. В 1925 году судьи московских городских и губернских судов рассматривали около 1300 алиментных дел в месяц[409].
Разгорелись споры о способности судов справиться с наплывом алиментных дел. Некоторые юристы утверждали, что суды переполнены, что судебные исполнители не могут разыскать всех беглых мужей, внесенных в списки, и что женщины не могут получить присужденные им судом суммы[410]. Другие были менее обеспокоены стремительным ростом алиментных дел и защищали способность судов справляться с последствиями нового закона о разводе. Нахимсон, председатель Ленинградского губернского суда, в 1925 году в гневной речи на президиуме суда отмахнулся от критиков. «В дискуссиях делаются ссылки на неизвестные, можно прямо сказать, фантастические величины, – заметил он. – Говорят, например, что алиментные дела наводняют суды… Фактическая проверка отнимает всякое правдоподобие у этой фантастики»[411]. Несколько других судей поддержали Нахимсона, заявив, что лишь 10–20 % гражданских дел в их судах касаются алиментов[412].
Увеличение числа алиментных дел также отчасти стало результатом успехов советской власти в популяризации нового закона. Воодушевленные юридическими консультациями, созданными для информирования населения об их правах, широким распространением простых брошюр по семейному праву для крестьянок и работниц, а также уверенностью в потенциально благоприятном решении суда, бедные и необразованные женщины стекались в суды, чтобы отстоять свои права. Судьи поощряли их инициативу, вынося сочувственные решения по вопросам отцовства и алиментов.
В 1925 году Стельмахович провел детальное исследование 300 алиментных дел в городских и губернских судах Москвы[413]. Как председатель суда, он мог наблюдать панораму судебных сцен, драматизирующих супружескую жизнь и сексуальные отношения. Изучая сословное происхождение, семейное положение и историю дел истцов и ответчиков, он глубоко вник в использование судебной системы населением и реакцию суда. Исследование Стельмаховича показало, что самая многочисленная группа женщин – добрые 45 % всех подававших иски о взыскании алиментов – были незамужними. Несмотря на давнюю традицию царистского законодательства, запрещавшего женщинам требовать алименты на незаконнорожденных детей, незамужние женщины быстро научились пользоваться этим законом. Большинство женщин были бедными и необразованными – либо крестьянки, безработные, прислуга, либо работницы неквалифицированного труда. Около трети из них прожили со своими партнерами в качестве «мужа и жены» более года, и многие были брошены, как только забеременели. Из этой группы почти четверть женщин-истцов и мужчин-ответчиков были крестьянами, причем женщины обычно принадлежали к более бедным из двух семей. Хотя мужчины отрицали отцовство примерно в трети случаев, в 99 % случаев женщина получала алименты на содержание ребенка. В одном деле речь шла о крестьянской паре, состоявшей в длительных отношениях. Когда женщина забеременела в первый раз, мужчина уговорил ее сделать аборт. Однако после второй беременности она отказалась от аборта и родила ребенка. Партнер поспешил бросить ее, но не бросил советский судья: он присудил ей алименты. Несмотря на клеймо, которое накладывала незаконнорожденность в деревне, и трудности при отстаивании своих законных прав, многие крестьянки обращались в суд и выигрывали дела. В случаях, связанных с длительными отношениями, суды редко отказывали женщинам в выплате алиментов.
Две трети незамужних женщин, обратившихся в суд, состояли в коротких, часто случайных союзах, длившихся менее года, или были жертвами изнасилования. Однако и в этих случаях женщины добивались значительных успехов в удовлетворении своих требований о выплате алиментов. Судьи, как правило, воздерживались от осуждения сексуального поведения женщины и старались удовлетворить ее потребности как матери. В одном случае служанка, жившая в общежитии с тремя мужчинами – сезонными рабочими, переспала со всеми тремя, но отцом назвала только одного. Он решительно отверг обвинение и пытался свалить ответственность на двух других. Судья, не обращая внимания на последующие протесты, хладнокровно постановил, что все трое мужчин должны выплачивать женщине по 3 рубля в месяц до достижения ребенком 18 лет. В другом случае служанка подала иск против столяра, жившего на ее этаже. Она утверждала, что он является отцом ее ребенка. Он возразил, что она приходила к нему только за дровами. Хотя свидетелей не было, женщина покинула зал суда, добившись ежемесячных выплат. Судьи выносили решения в пользу женщин даже когда с момента зачатия до подачи иска проходило значительное время. В 1919 году молодая студентка, некоторое время жившая со своим парнем, забеременела. Вскоре они расстались, она была вынуждена бросить школу, но он закончил обучение. Шесть лет спустя, когда она заболела и потеряла работу, она подала иск. Судья присудил ей 10 % от зарплаты бывшего возлюбленного.
В некоторых случаях, когда речь шла о краткосрочных союзах, женщин принуждали к сексу или насиловали. Служанок и служащих часто заставляли подчиняться сексуальным домогательствам их работодателей или коллег по работе. Безработным женщинам иногда обещали работу в обмен на сексуальные услуги. В этих случаях судьи в значительной степени полагались на показания самих женщин. Глухая, умственно отсталая горничная, забеременевшая после того, как ее изнасиловал нанявший ее холостяк-крестьянин, получила 5 рублей в месяц на ребенка. А овдовевшая уборщица с двумя детьми получила 6 рублей в месяц от сослуживца, который изнасиловал ее, когда она работала, убираясь в пустых вагонах. Он был женатым отцом пятерых детей. В обоих случаях показания женщин были подкреплены свидетелями, которые приводили лишь косвенные доказательства.
Более 70 % мужчин в делах, связанных с краткосрочными отношениями, отрицали отцовство. В городах этот показатель достигал 92 %. Стельмахович отметил, что у многих мужчин «очень циничное отношение» к женщинам. В целом другие судьи соглашались с этим, часто становясь на сторону женщины, а не мужчины. Если одного мужчину не удавалось признать отцом, все мужчины, имевшие сексуальные отношения с женщиной, несли ответственность за содержание ее ребенка. Доказательства часто сводились к одному свидетелю, который видел пару, прогуливающуюся вместе. Так, неквалифицированная работница, забеременевшая после отпуска в деревне, получила алименты в 10 рублей в месяц от крестьянина-холостяка. Мужчина отрицал свою вину, но свидетели подтвердили, что видели пару вместе. Безработная женщина в Москве забеременела после того, как переспала с ветераном Красной армии, приехавшим в город. Хотя он утверждал, что не помнит ее, судья присудил ей треть его месячного дохода. Подавляющее большинство женщин выиграли свои дела, несмотря на отсутствие «веских» доказательств. Стельмахович привел лишь один случай, когда женщина была уличена во лжи. Бедная крестьянка, жившая с одним мужчиной, потребовала алименты от другого. Позже она призналась, что подала иск только потому, что у ответчика «было две коровы».
Судьи обычно использовали очень гибкие критерии для «доказательства» отцовства. Они обычно исходили из вероятности, а не доказанного факта сексуальной связи, чтобы определить, по словам Стельмаховича, «кандидата, сравнительно наиболее близкого к тому, чтобы быть отцом». Кроме того, судьи не слишком беспокоились об ошибках. Обеспечение содержания для ребенка было приоритетнее защиты финансовых интересов мужчины-ответчика. Стельмахович писал: «В конечном счете задача суда – защитить ребенка, обеспечив ему материально ответственного отца. С этой точки зрения, если суд ошибется и выберет в качестве отца человека, не виновного в зачатии, то интересы матери и ребенка все равно не пострадают»[414].
Вторая по величине группа дел (37 %) касалась пар, которые поженились (в церкви или в ЗАГСе) и впоследствии развелись. Здесь главным вопросом был уже не факт отцовства, а размер алиментов. Среди разводящихся пар венчавшихся в церкви (28 %) было гораздо меньше, чем зарегистрированных в ЗАГСе (72 %). Как правило, венчанные в церкви пары уже долгое время жили раздельно. В основном это были пожилые пары с детьми-подростками, которые повторно вступили в брак и создали новые семьи. Целых 40 % женщин были безработными или домохозяйками, 23 % подрабатывали самостоятельно, чуть более трети были крестьянками. Мужчины в основном были служащими и рабочими. В отличие от женщин, только 10 % мужчин были крестьянами, это означает, что многие пары развелись после того, как мужчина ушел от жены, надеясь найти работу в городе.
Вопросы опеки и размера алиментов постоянно возникали в тех случаях, когда у ответчика появлялась новая семья, которую нужно было содержать. В одном случае речь шла о директоре фабрики, зарабатывавшем 80 рублей в месяц, и его бывшей жене, работнице, которая получала 24 рубля в месяц. Ходатайствуя перед судом по поводу опеки над своим семилетним ребенком, он объяснил, что у него четверо детей от второго брака и он просто не может позволить себе выплату 50 рублей в месяц, установленную судом в 1918 году. Суд обязал его выплачивать 15 % от зарплаты, сократив выплату до 12 рублей в месяц. Другая женщина с ребенком была замужем двадцать один год до развода. Ее бывший муж, управляющий заводом, зарабатывавший 145 рублей в месяц, был женат вторично и имел пятерых детей. Больная и безработная, она просила 35 рублей в месяц на содержание себя и ребенка. Он предложил 10 рублей и попросил опекунства. Суд присудил ей и ребенку 20 рублей – сумму, которая едва покрывала их ежемесячные расходы. Все эти дела объединяла общая тема: женщины были безработными и нуждались в деньгах; мужчины снова женились и имели финансовые обязательства перед своими вторыми семьями. Не существовало абсолютно справедливого решения проблемы. Проще говоря, даже относительно обеспеченные мужчины не могли содержать две семьи на свою зарплату.
Случаи, связанные с браком в ЗАГСе, несколько отличались от браков, заключенных в церкви. Естественно, пары, как правило, были моложе и имели меньше детей. Лишь небольшой процент их повторно вступали в брак, и гораздо меньше имели вторые семьи. Ни одна из женщин не была домохозяйкой, хотя около 14 % были безработными, а половина – крестьянками. Мужчины были рабочими (42 %), крестьянами (23 %) или служащими (21 %). И здесь как крестьяне, так и работающие за зарплату испытывали трудности с выплатой назначенных судом сумм. Самая многочисленная группа супружеских пар состояла из крестьянок и мужчин из рабочего класса, и во многих случаях возникали особенно сложные вопросы с алиментами.
Трудности создания системы выплат для крестьян, живущих в условиях экономики без оплаты труда, основанной на самообеспечении семьи, постоянно давали себя знать у пар, независимо от того, венчались ли они в церкви, были ли зарегистрированы в ЗАГСе или вообще не вступали в брак. Крестьяне-мужчины, не имея доступа к регулярному денежному заработку, часто утверждали, что у них нет денег. Типичный пример – потерявшая работу женщина с фабрики, у которой был трехлетний ребенок от прежнего брака с крестьянином. Он снова женился и стал отцом еще одного ребенка. Живя в маленькой, бедной семье, он утверждал, что у него нет денег на выплату алиментов. Суд присудил его бывшей жене 3 рубля в месяц – сумму, слишком малую для нее и слишком большую для него. Крестьяне часто платили алименты натурой (мукой, молоком, продуктами и т. д.), но если бывшая жена с ребенком переезжала в город, такой выплаты уже не хватало. Одна молодая крестьянка получала на содержание ребенка 36 фунтов муки в месяц, но, уехав в город искать работу, вместо муки потребовала 25 рублей. Ее муж объяснил суду, что не может платить, и просил передать ему опеку над ребенком. Определение «справедливой» суммы было практически невозможно установить, когда семьи оказывались разделенными между двумя сильно различающимися экономическими системами. Двое крестьян с восьмилетним сыном развелись в 1920 году. Мужчина тогда отдал бывшей жене и ребенку треть дома и земли. Со временем оба снова женились, причем мужчина переехал в Москву и устроился на работу с зарплатой 52 рубля в месяц. Это побудило его бывшую жену вновь обратиться в суд с иском о взыскании алиментов в денежной форме. Он с возмущением напомнил судье о прежнем соглашении: это был традиционный крестьянский выдел. Хотя суд низшей инстанции сначала отказал женщине, решение было отменено, и в итоге ей присудили 15 рублей в месяц из новой зарплаты мужа. Такие случаи были нередки. Судьи ежедневно пытались разрешить сложные последствия развода в семьях, все еще укорененных в экономике без оплаты труда или расколотых между мирами наемного труда и крестьянского самообеспечения.
Оставшаяся группа алиментных дел, составляющая значительные 18 %, касалась пар, которые все еще состояли в браке. Среди самых трагических дел, рассматриваемых в суде, были браки, разрушенные алкоголизмом, бедностью, уходом одного из супругов и жестоким обращением. Более половины женщин в этой группе были крестьянками. Многие из них остались в деревне, когда их мужья уехали работать в города; они обращались за помощью в суд, когда мужчины переставали присылать деньги домой. Мужчины ссылались на большие расходы и низкие зарплаты. Женщины говорили судьям: «Он пьет» или «Он живет с другой женщиной». Многие крестьяне оставляли свои семьи в деревне и находили новую, городскую «жену». В других случаях крестьянки уходили из семей своих мужей, потому что их били или издевались над ними. Иногда крестьяне выгоняли своих жен из-за болезни или инвалидности. Один крестьянин заявил судье, что его больная жена «даром ест хлеб». В других случаях женщины пытались получить хоть какой-то контроль над зарплатой мужа-алкоголика.
При толковании Кодекса 1918 года суды явно отдавали предпочтение нуждам женщин и детей. Судьи использовали гибкие критерии для определения отцовства, оценивая, «мог ли ответчик при естественном ходе событий быть виновным в оплодотворении»[415]. Они также пытались заставить мужчин взять на себя постоянную ответственность за своих детей. Однако даже самые лучшие намерения не смогли решить другие, более серьезные проблемы. Хотя суды не выносили приговора сексуальному поведению женщины и обычно доверяли ее показаниям при установлении отцовства, суммы присужденных компенсаций были все же невелики. Кроме того, женщина не имела права на личную поддержку. Брошенной с младенцем, без надежды на трудоустройство или доступ к детскому саду, суд мало чем мог ей помочь. Ее ждало мрачное будущее в стараниях содержать себя и младенца на 10–20 рублей в месяц, а иногда и меньше.
Кроме того, суды были сильно ограничены в определении суммы компенсации, поскольку зарплата мужчин часто была слишком мала, чтобы содержать бывшую жену и ребенка. Хотя мужчины с подозрительным постоянством заявляли о своей бедности, в большинстве случаев они говорили правду. Если мужчина снова женился, или его бывшая жена оставалась без работы, или имела детей, страдали все. Женщины редко могли прожить на назначенное судом вознаграждение, мужчины редко могли позволить себе его выплачивать. Бедность в сочетании с женской зависимостью создавали ситуацию, разрешить которую не сумел бы даже царь Соломон.
В Москве средний работник, возглавлявший семью в 1924 году, зарабатывал около 82 рублей в месяц. При благоприятных обстоятельствах дополнительный доход от работающей жены или подростка доводил месячный заработок семьи до 125 рублей. Ежемесячные расходы средней семьи из трех человек составляли 107 рублей[416]. Если работающий мужчина вступал в связь с другой женщиной, которая впоследствии рожала от него ребенка, суд, скорее всего, обязывал его выплачивать треть заработка в качестве алиментов. В результате его первая семья оказывалась в тяжелом финансовом положении, ей не хватало около 10 рублей на покрытие ежемесячных расходов. Если бы тот же мужчина ушел от жены и ребенка к другой женщине, суд обязал бы его выплачивать треть своего дохода бывшей жене. Без мужчины-кормильца доход семьи составлял всего 43 рубля в месяц, с алиментами он мог бы достигать 70 рублей. При этом ежемесячные расходы женщины с одним ребенком составляли около 72 рублей в месяц: ее заработок и его выплаты не могли полностью покрыть основные траты семьи. А если женщина не работала, или работала неполный день, или имела более одного ребенка, то финансовые перспективы семьи были еще более плачевными.
Мужчины становились жертвами наравне с женщинами. Удивительно много мужчин требовали опеки над своими детьми, поскольку не могли платить алименты, назначенные судом. Хотя такие просьбы были распространены среди крестьян, их подавали и наемные работники. Когда мужчина женился вторично и заводил вторую семью, он часто не мог позволить себе отчислять треть своей зарплаты, назначенную судом, на содержание первой жены и ребенка.
Учитывая значительные финансовые препятствия для развода, мужчины и женщины были склонны обвинять друг друга в своих трудностях. Судьи получали от мужчин «ядовитые письма» с жалобами на судебные решения. Мужчины ворчали, что алименты сводят на нет «свободный советский брак», что они ограничивают их свободу, что женщины освобождаются за счет мужчин. Они утверждали, что суды несправедливы, всегда есть угроза «налететь на треть». Женщины использовали суды, чтобы заманивать и шантажировать мужчин. Алименты становились «наказанием без преступления»[417].
Тысячи мужчин просто отказывались выплачивать присужденные судом суммы. Они уезжали из города или меняли работу. Софья Смидович, глава Женотдела в 1924 году, заметила, что существует «сто уверток, чтобы отвертеться от уплаты алиментов». Она утверждала, что суды «завалены алиментными делами». «Даже в случае благополучного их разрешения, – гневно утверждала Смидович, – женщина (так как практика показывает, что это она, горемычная, обивает пороги судов, взыскивая алименты) тщетно добивается их получения. Ее бывший супруг, с которого их постановлено взыскать, или уехал чуть ли не на Северный полюс, или сам оказался безработным и беспризорным и проч. и т. п.»[418]. Судебные исполнители с большим трудом взыскивали алименты с мужчин, которые отказывались платить: только около половины мужчин, указанных в судебных приказах, были когда-либо задержаны[419].
Проблемы, связанные с алиментами, в сочетании с трудностями, с которыми сталкивались женщины в период НЭПа, вызвали настоятельную необходимость пересмотра закона. Одним из популярных решений было изменение закона, разрешающее выплачивать алименты только на детей от зарегистрированного брака. Хотя это и благоприятствовало замужней женщине и уменьшало нагрузку на судебных исполнителей, это мало что давало в решении проблем брошенной «жены де-факто». Стельмахович, называвший развод «одним из величайших даров революции», предупреждал, что такая свобода требует «особенно бережного и осторожного подхода к браку». Видя страдания, порождаемые разводами, Стельмахович обратился к мужчинам с предостережением: «Ни малейшим образом нельзя толковать эту свободу выбора как право на разврат с использованием физически и материально пока более слабой женской стороны»[420].
Однако растущая статистика разводов и отчаянные просьбы о выплате алиментов показали, что предупреждение Стельмаховича осталось практически без внимания. Хотя судьи делали все возможное, чтобы защитить женщин и детей – снисходительно относились к доказательствам в делах об отцовстве и присуждали алименты, когда это было возможно, – они не могли решить более серьезные социальные проблемы, которые приводили женщин в суд. Безработица, низкая квалификация, отсутствие социальных услуг и ужасающая бедность – все это препятствовало независимости женщин от семейной ячейки. Идея «свободных отношений» имела трагические и непредвиденные последствия для женщин до тех пор, пока они не могли содержать себя и своих детей. Закон, рожденный социалистическо-либертарианской традицией, оказался катастрофически далек от жизни. По словам самого Стельмаховича, «без экономической основы, гарантирующей всякой работнице полную материальную независимость, ее свобода окажется мифом»[421].