Возможности женщин поступить на работу, повысить квалификацию, продолжить образование и участвовать в общественных и политических делах были ограничены не только низкой заработной платой, но и неотстранимыми обязанностями по уходу за детьми. Вера Лебедева, руководитель отдела по охране материнства и младенчества (ОММ), объявила Женскому съезду: «Мы… слышали от вас, с каким трудом приходится женщине завоевывать свое право работать, свое право и возможность проявлять свою инициативу… Эти затруднения в значительной части обусловливаются тем, что у женщины руки связаны материнством»[390].
Количество детских учреждений, доступных женщинам сразу после революции, было ничтожно мало, однако в годы гражданской войны оно значительно увеличилось (см. табл. 9). Число фабричных и районных детских садов выросло с 14 в 1917 году до 914 в 1922 году; по всей стране были созданы специальные дома для одиноких женщин с грудными детьми, резко увеличилось число детских домов для сирот. Однако НЭП оказал радикальное влияние на доступность учреждений для женщин и детей. За один только 1922–1923 год прекратили работу более половины детских садов и домов для матерей-одиночек, и их продолжали закрывать еще два года. Почти все услуги, предназначенные для женщин и детей, были резко сокращены.
Многие делегаты Женского съезда говорили о влиянии НЭПа и необходимости увеличения числа детских садов и домов ребенка. Зюзина из Казахстана отметила, что в ее городе закрылись все детские дома. Матери-одиночке некуда обратиться за помощью со своим ребенком. «Она бросает его на произвол судьбы или сама бросается в какую-нибудь бездну», – отметила Зюзина, имея в виду отчаянную практику детоубийств. Безработные женщины не имеют страховки и не получают никакой помощи ни при беременности, ни при родах, ни при уходе за младенцем. «Все это обрушивается на самых бедных, – говорила Зюзина. – Безработная мать не может получить ни работы, ни пособия». Другая делегатка призвала увеличить количество детских учреждений. «Нигде нет такого разрушения семьи, как на Мурмане», – пояснила она. Ураймагова, делегат из Северной Осетии, утверждала: «Чтобы ее [женщину] раскрепостить, нужно создать соответствующие условия, нужны детские ясли, сады и другие детские организации». Другая упомянула о новом фабричном поселке, построенном в Иваново-Вознесенской губернии, крупном текстильном центре, где работают тысячи женщин. «Но что мы даем в этих поселках? – спросила она. – Делали ли мы что-нибудь для раскрепощения женщин? Почти ничего там нет, нет общей столовой, нет детского сада, яслей и т. д. При постройке жилищ нужно иметь в виду раскрепощение женщин»[391].
Детские сады и другие учреждения для материнства были не единственными социальными услугами, пострадавшими от НЭПа. Во время гражданской войны растущее обесценивание рубля побуждало многих людей питаться в коммунальных столовых. Когда в 1918 году над Петроградом нависла угроза голода, правительство быстро организовало столовые на заводах и других местах работы, и к январю 1920 года они обслуживали около 1 миллиона человек. После того как в 1919 году были приняты декреты о бесплатном питании для детей, 80 % маленьких жителей города стали есть бесплатно.
337Лечебно-профилактические учреждения, оказывающие квалифицированную медицинскую помощь по принципу диспансерного наблюдения детям до трех лет.
338Основное учреждение в системе охраны материнства и младенчества на селе с «сестрой-посетительницей» на дому, чьей обязанностью в том числе было вести просветительскую работу в области санитарии.
В прилегающей Петроградской губернии государственный паек получали 1 892 513 человек, 80 % населения питалось в столовых. В Москве общепит был организован несколько позже, но уже к 1921 году в городе насчитывалось более 2000 пунктов питания, которые обслуживали 956 000 человек, или 93 % населения. Сотни столовых, суповых кухонь, пищеблоков и школ обеспечивали детей ежедневным питанием. Наиболее эффективно и быстро коммунальные столовые были организованы в районах с большим количеством фабричного населения, таких как Вятка, Пермь, Ярославль и Тула, но более трети населения 49 губерний (более 4,5 миллионов человек) получали готовую пищу из коммунальных раздаточных пунктов[394].
Система социального питания, как и многие наспех созданные чрезвычайные программы, имела множество проблем. Люди стояли в длинных очередях в грязные столовые, где продукты часто были испорченными, порции – скудными, а посуды и столовых приборов не хватало. Многие ходили в столовые только потому, что магазины были пусты и они получали питание вместо зарплаты. С распадом денежного хозяйства столовые заняли место более сложных систем обмена. Для правительства они стали самым эффективным, хотя и примитивным, средством прокормить городское население.
Однако многие рассматривали развитие столовых не только как экономически целесообразную меру. Они считались первым шагом на пути к построению подлинно социалистической экономики и освобождению женщин от мелкого домашнего труда. Сторонники спешили признать, что столовые были неадекватны, но именно неадекватность, а не сами столовые, стала результатом дефицита и экономического краха. Общественные столовые были социальным прогрессом, победой над приватизированным семейным потреблением, воплощением «нового коммунистического уклада жизни»[395]. Как и многие другие черты военного коммунизма, которые позже были отвергнуты как преждевременные или иллюзорные, огромное количество людей, участвующих в новой системе, заставило многих рассматривать ее как успешный пример коммунизма в действии. Активисты с гордостью отмечали успешные усилия правительства по обеспечению питанием более 90 % населения Москвы и Петрограда. И. Степанов, партийный деятель, позже с ностальгией писал: «В эпоху „военного коммунизма“… существовало детское питание… Все мы, взрослые, голодали безумно, кошмарно. Но мы по справедливости могли сказать всему миру: дети – первые привилегированные граждане нашей республики. И мы могли сказать, что вступили на путь, который ведет к действительному освобождению любви от всех привходящих, калечащих и убивающих ее элементов и, прежде всего, к действительному освобождению любви от экономики, к действительному освобождению женщины от домашнего рабства»[396].
С окончанием системы нормирования в 1921 году коммунальные столовые стали закрываться. Вновь открылись продовольственные магазины, и работники стали получать денежную зарплату. Хотя многие были рады покинуть грязные столовые и возвратиться к домашней еде, немало женщин возмущались тем, что им пришлось вернуться к неоплачиваемой работе по закупке продуктов и приготовлению пищи для своей семьи. Многие представительницы рабочего класса жаловались, что работа по дому отнимает у них слишком много времени и не позволяет участвовать в мероприятиях вне дома. Одна фабричная женщина из Московской губернии писала: «Приходит работница с работы после 8-часового рабочего дня, 8–10 минут пообедает, и перед ней вновь целый ворох физической работы: стирка белья, уборка и т. д.». «Границ у этой домашней работы нет, – вздыхала другая, ведь женщина – это уборщица, кухарка, портниха, прачка, нянька, заботливая мать, внимательная жена… А сколько времени берет хождение по лавкам и таскание еды…»[397]
Очевидно, что отход от системы совместных обедов не одинаково повлиял на мужчин и женщин. Исследования бюджета времени показали, что на женщин ложилась большая часть домашнего труда, даже если они работали вне дома. На заводе женщина работала тот же восьмичасовой день, что и ее коллега-мужчина, но когда она возвращалась домой, ей предстояло еще около пяти часов работы по дому, а мужчине – только два. У мужчин было около трех с половиной часов на отдых в течение дня, у женщин – всего два часа 20 минут. Мужчины спали в среднем восемь часов, женщины – только шесть часов и 45 минут[398]. Женщины тратили на работу по дому в среднем в два с половиной раза больше времени, чем мужчины, и в результате имели едва ли половину свободного времени[399]. Учитывая их домашние обязанности, неудивительно, что среди женщин было больше неграмотных и они меньше интересовались политикой и текущими делами. Женщина вряд ли могла разделить заботы и интересы мужа, если ее горизонты изо дня в день заслоняли стопки грязных простыней и посуды.
Многие делегаты Женского съезда в 1927 году призывали вернуться к системе общепита, созданной во времена военного коммунизма. Представитель нарпита Мойрова утверждала, что женщины не могут быть свободными до тех пор, пока приготовление пищи, уборка и другие домашние дела не будут полностью социализированы. «Мы еще не освободились от семейных тягот… – сказала она, – Даже если взять работницу, которой первой предстоит ликвидировать эти остатки прошлого в своей семье, то окажется, что и работница, занятая на фабрике и заводе, вынуждена стоять у горшка и возиться у печки». Она призвала увеличить количество общественных столовых, организовать питание для детей и доставку готовой еды на дом. Мойрова призвала женщин идти в сферу обслуживания. Если женщин сдерживает убеждение, что «бабушка не была токарем, так и я не должна быть токарем, – отмечала Мойрова, – то ведь все наши бабушки были хорошими поварихами». Женщины должны использовать имеющиеся у них навыки для своего коллективного освобождения. Другая участница предположила, что проблемы домашней работы и безработицы могут быть решены одновременно путем привлечения безработных женщин к деятельности в новых отраслях бытового обслуживания[400].
Хотя закон рассматривал женщин как равных мужчинам, роль женщин в доме подрывала их независимость. Пока работа была разделена по половому признаку, зависимость оставалась встроенной в семейную жизнь. Мойрова утверждала, что социализация домашнего труда была необходима для равноправного товарищеского брака. «Строительство социализма не может рассчитывать на успех, если мы не произведем основную революцию в наших собственных семьях… – заявляла она. – Мы привыкли связывать с семьей печи, котлы, горшки, люльки, детские кроватки, крики ребят и т. д. и т. п. В социалистическом обществе, при социализме этих ассортиментов, этих частей в семье не должно быть. Семья должна состоять из любящих, равноправных товарищей, каждый из которых работает там, где он приносит пользу всему обществу»[401].
Тяжелое положение женщин побудило многих сторонников освобождения женщин к яростной критике НЭПа. Критики считали резкое сокращение социальных служб и детских учреждений, рост женской безработицы и возрождение проституции ощутимыми признаками негативного влияния НЭПа на перспективы освобождения женщин. Троцкий, с болью осознавая социальные последствия НЭПа, предлагал компенсировать сокращение государственных расходов волюнтаризмом и самопомощью. Он призывал семьи объединяться в «коллективные хозяйственные ячейки» и экспериментировать с социализацией домашнего труда – задачей, которую государство «пока не может взять на себя»[402]. Однако другие активисты, многие из которых поддерживали НЭП, критически относились к стратегии освобождения, основанной исключительно на индивидуальных усилиях. Лебедева вспоминала случай, когда крестьянки ходили из деревни в деревню, собирая муку и яйца для поддержки детских садов. Их инициатива была похвальна, но волонтерство имело свои программные ограничения. «Это не система, – утверждала Лебедева, – и на таком самообложении большой сети летних яслей не создашь. И поэтому мы все время проводим линию, чтобы летние ясли прочно входили в бюджет волостных исполнительных комитетов». Она отметила, что учреждения в городах обслуживают только 16 % работающего населения, а сеть детских садов не успевает за ростом числа работающих женщин. Лебедева сделала пессимистичный вывод: «Положение работниц не улучшается, а относительно ухудшается»[403]. Многие активистки придерживались позиции, что возрождение экономики не должно осуществляться за счет потребностей женщин. Делегаты совещания по вопросам женского труда в 1922 году с возмущением призывали обратить внимание на «катастрофическое положение дела охраны материнства и младенчества в условиях новой экономической политики, при сжатии государственного бюджета». Делегаты требовали, чтобы Центральный исполнительный комитет поставил «перед всей партией, советским государством и профессиональными союзами задачи охраны материнства и младенчества». Что еще более важно, они предостерегали от отделения проблем женщин от государственных и рабочих, как «теснейшим образом связанные с общим положением рабочего класса и не могущие быть снятыми ни при каких условиях с пролетарского государства». Жесткий, бескомпромиссный тон резолюции выражал недовольство многочисленных общественных активистов «производственной» направленностью НЭПа. Однако, как позже отмечала Софья Смидович, будущий руководитель Женотдела, эта резолюция «осталась гласом вопиющего в пустыне»[404].