До 1921 года женщины составляли все больший процент рабочей силы в российской промышленности. В 1901 году женщины составляли 26 % всех производственных рабочих, к 1914 году их число возросло до 32 %, к 1917-му – до 40 %, а к концу гражданской войны в 1920 году – до 46 %. К 1921 году из 3 010 000 членов профсоюзов страны 1 360 310 (45 %) составляли женщины. Женщины преобладали во многих отраслях экономики: они составляли 75 % рабочей силы в народном питании (нарпит), 74 % в швейном производстве, 63 % медицинских работников и почти 60 % на текстильных фабриках. Даже в отраслях, где традиционно доминировали мужчины, женщины составляли значительную часть рабочей силы, занимая одну четверть рабочих мест в металлургической промышленности и одну пятую часть в шахтах[338].
После гражданской войны четыре миллиона мужчин, демобилизованных из Красной Армии, вернулись на работу, и ветераны с более высокой квалификацией заменили тысячи женщин на заводах[339]. Целые отрасли промышленности закрывались в связи с переходом на строгий учет затрат в условиях НЭПа. В августе и сентябре 1921 года произошли массовые увольнения, и к концу октября 13 209 женщин уже не имели работы, составляя 60 % безработных. Резкие сокращения произошли в сфере социального обслуживания, где преобладали женщины: тысячи медицинских работников, государственных служащих, воспитателей детских садов, учителей, а также работников нарпита, сфер ширпотреба и связи внезапно оказались без работы[340]. Почти 280 000 женщин выбыли из состава рабочей силы.
Женщины явно несли на себе основную тяжесть безработицы, вызванной переходом к НЭПу. В ходе инспектирования двенадцати губерний Наркомат труда подсчитал, что к концу 1921 года 62 % безработных, зарегистрированных на бирже труда, составляли женщины[341]. В начале 1922 года Петроградская биржа труда объявила, что 67 % из 27 000 безработных, зарегистрированных в городе, составляли женщины[342]. Один критик НЭПа гневно описывал возрождение конкуренции труда – черты капитализма, часто критикуемой в работах Маркса и Энгельса о женщинах. Он писал: «Перестройка предприятий на хозяйственный расчет, развитие частновладельческих предприятий создают неизбежные отвратительные явления капиталистической расчетливости, порождая конкуренцию между трудом мужчин и женщин»[343]. Возникшие под частным управлением мелкие производства не могли вновь нанять всех потерявших работу. Мужчины и женщины жестко конкурировали за рабочие места на рынке труда, и женщины неизменно проигрывали. Организаторы на заседании Петроградского совета профсоюзов (Петрогубпрофсовета) в 1922 году отметили, что от массовых сокращений персонала больше всего пострадали женщины. Условия для женщин были «необычайно тяжелыми»[344]. С 1921 по 1927 год число безработных женщин выросло с 60 975 до 369 800 человек, т. е. в шесть раз (табл. 7).
В 1927 году Отдел по работе среди женщин ЦК РКП(б) (Женотдел)[346] организовал в Москве большой съезд женщин рабочего класса и крестьянок. Женотдел был организован в августе 1919 года, частично в ответ на давление со стороны активисток партии, требовавших создания отдельных, официально санкционированных и поддерживаемых женских групп на местном уровне. Фабричные работницы, крестьянки, домохозяйки и сотрудницы сектора услуг образовали рядовой состав Женотдела и избирались в качестве делегатов для прохождения стажировки в различных органах власти. Хотя мужчины в партии нередко определяли Женотдел как «баб-ком» или «центро-бабу», он оказал большое влияние на тысячи женщин, которые приняли участие в его деятельности[347]. Участницы женского съезда (Второй Всесоюзный съезд работниц и крестьянок) прибывали со всех концов страны, по железной дороге, на телегах и пешком, чтобы рассказать об условиях жизни женщин в своих городах, поселках и деревнях. Многие женщины горько жаловались на проблему безработицы – одну из главных проблем съезда. Зюзина, делегат из Акмолинской области Казахской республики, отметила, что женщины, уволенные после нескольких лет работы, просто не могут найти другое место[348].
Кроме того, данные о безработице, как правило, заниженные, скрывали большую скрытую группу женщин, ищущих работу. До 1925 года в статистике учитывались только «официальные» безработные: те, кто, потеряв работу, зарегистрировались на биржах труда. Крестьяне, домохозяйки и другие лица, впервые ищущие работу по найму, не имели права регистрироваться в качестве безработных и, соответственно, не попадали в официальную статистику.
A. В. Артюхина, возглавлявшая Женотдел в 1927 году, в своей программной речи на Женском съезде заявила, что 84 % женщин, нуждавшихся в работе, – жены рабочих и крестьянки-переселенки – никогда не работали за зарплату. В условиях безработицы профсоюзы ревностно защищали права своих членов и мало что делали для продвижения интересов новых групп, ищущих работу. Петровская, делегат из Украины, отметила, что женщины оказались в порочном круге: они не могли работать, потому что не были членами профсоюза, и не могли вступить в профсоюз, не имея работы.
Другая делегатка подробно описала эту проблему: «Женщина, находящаяся без работы три-четыре года, не может поступить на службу, – невозмутимо заметила она. – Почему? Потому что, где она ни начнет просить, все говорят: мы не можем помочь, потому что вы – не член союза, вы – не в страхкассе, а у нас только члены союза могут служить. Безработная голодает, ходит по улице, плачет, приходит на производство и просит: „Товарищи женщины, помогите мне хоть чем-нибудь, я без работы, без куска хлеба“»[349].
Число безработных женщин в 1920-е годы сильно колебалось, что отражало периодические чистки списков безработных, большой приток мигрантов из сельской местности, а также расширение и сокращение промышленности. Резкое сокращение числа безработных женщин в 1924–1925 годах отчасти стало результатом чистки списков безработных. Расследования, проведенные в начале 1920-х годов, показали, что многие работающие по найму, пользуясь масштабной коррупцией на биржах труда, регистрировались как безработные и получали страховые пособия. Обширная чистка списков в июле 1924 года в Москве значительно сократила число зарегистрированных безработных[350], а число безработных женщин снизилось с 383 200 в апреле 1924 года до 167 200 к январю 1925 года. После 1925 года биржа труда потеряла право контролировать распределение и рабочих мест и наем, передав его руководителям предприятий, и многие безработные перестали регистрироваться на биржах.
Когда в середине 1920-х годов экономика начала восстанавливаться, работники ощутили на себе странный феномен одновременного роста занятости и безработицы. Все большее число безработных находило новые места в промышленности, но экономика по-прежнему не могла справиться с постоянным потоком мигрантов, хлынувших в города в поисках работы[351]. Однако восстановление экономики по-разному отразилось на мужчинах и женщинах. Хотя с 1923 по 1929 год число женщин, занятых в фабричном производстве, почти удвоилось, доля женщин в промышленной рабочей силе оставалась более или менее постоянной и составляла 28 % (см. табл. 8). Таким образом, хотя количество рабочих мест быстро росло и все большее число женщин находили работу, им все еще не удавалось увеличить свою долю в рабочей силе. К тому же женщины не так быстро, как мужчины, оправились от безработицы первых лет НЭПа. В 1929 году они составляли 50 % безработных, но еще только 29 % занятых, несмотря на новые, растущие возможности трудоустройства. И несмотря на значительное улучшение ситуации в экономике в середине 1920-х годов, доля женщин среди безработных фактически выросла с 40 % в 1925 году до 50 % в 1929 году. Мужчины гораздо быстрее вливались в развивающуюся экономику. Женщины, которых в первую очередь увольняли в начале НЭПа, стали последними, кого нанимали в его конце.
Многие сторонники НЭПа сожалели о росте женской безработицы, но защищали политику сокращений, учета затрат и рационализации, которая ее породила. По их мнению, эти меры были необходимы для скорейшего восстановления экономики и реинтеграции вернувшихся ветеранов Красной армии[352]. Однако по мере восстановления экономики стало ясно, что женщины по-прежнему страдают от непропорционально высокого уровня безработицы, вызванного не столько финансовыми императивами НЭПа, сколько сохраняющимися формами дискриминации на рабочих местах. При наличии выбора многие руководители предпочитали увольнять женщин, а не мужчин.
По иронии судьбы наиболее прогрессивные черты советского трудового законодательства, такие как оплачиваемый декретный отпуск, запрет на ночную работу для женщин и ограничения на работу для беременных женщин и кормящих матерей, часто побуждали руководителей увольнять женщин и заменять их мужчинами[354]. Считалось, что нанимать женщин дороже. Один автор возмущенно заявил: «Кто не знает о тех злоупотреблениях, которые творились при сокращениях, когда женщин, не только при равной квалификации, но и при более высокой, увольняли потому, что женщина обходится предприятию намного дороже мужчины»[355].
Делегаты Женского съезда осуждали управляющих фабрик за их бездумные, сексистские действия. Зюзина утверждала, что управляющие увольняют женщин, не думая об их семейных обязанностях. «Часто увольняют тех, у кого трое или четверо детей и нет ни мужей, ни родственников», – сказала она. Другой делегат с гневом заявил, что руководители фабрик дискриминируют замужних женщин. «Если бы даже она и хотела работать, ее все равно сокращают. Говорят: „У тебя есть муж – иди домой в свою кухню“»[356]. Несмотря на прямое указание Наркомата труда в случае увольнения рассматривать наравне кандидатуры мужчин и женщин, руководители предприятий, где преобладали мужчины, проводили агрессивную политику, направленную на устранение женщин и замену их мужчинами[357]. В ряде профсоюзов растущая угроза безработицы привела к согласованной борьбе с женщинами-членами[358].
Делегаты XIII съезда партии в 1924 году попытались остановить продолжающееся изгнание женщин из промышленности. Признавая ужасное положение женщины-работницы, cъезд отметил: «Несмотря на общее улучшение положения рабочего класса положение работницы, в массе своей относящейся к неквалифицированной, хуже оплачиваемой части пролетариата, все еще остается тяжелым». Делегаты пообещали остановить увольнения женщин, повысить их квалификацию и привлечь их в те отрасли производства, где женщины были традиционно исключены или слабо представлены. Отметив, что занятость женщин – это не просто вопрос экономики, cъезд подчеркнул, «что сохранение женщинской рабочей силы в производстве имеет политическое значение»[359]. Таким образом, партия отказалась от сугубо «производственной» линии, ориентированной на быстрый экономический подъем и максимизацию прибыли, и подтвердила свою приверженность гуманистическим ценностям, воплощенным в программе эмансипации женщин.
В соответствии с постановлениями партии наркоматы труда, социального обеспечения и экономического планирования, а также профсоюзы разослали ряд постановлений, направленных на прекращение дискриминации в отношении женщин. Руководителям предприятий предписывалось при сокращении штатов увольнять мужчин и женщин с одинаковой квалификацией в равных пропорциях. Беременные и кормящие женщины, находящиеся в декретном отпуске, не подлежали увольнению, а матери с детьми до года имели преимущественное право остаться на работе. Женщинам, потерявшим работу, разрешалось оставлять детей в детских садах для работников. Одиноких женщин не позволялось лишать их жилищ[360].
Однако эти резолюции и указы очевидно не оказали существенного влияния на сексистскую практику руководителей предприятий и продолжающуюся дискриминацию работниц. Руководители, озабоченные необходимостью повышения прибыли и максимизации эффективности, обращали мало внимания на более гуманистические проповеди партии. Их неуступчивость вскоре заставила отступить от высоких стандартов трудового законодательства, созданного после революции в интересах женщин и ориентированного на их защиту. После острых дебатов делегаты VI съезда профсоюзов в ноябре 1924 года проголосовали за отмену запрета на ночную работу для женщин и разрешение им работать в отраслях, ранее считавшихся опасными для их здоровья. Как с суровым реализмом отметила делегатка из Ростова-на-Дону, «лучше, если профессиональные организации предложат женщине-работнице меньше защиты, чтобы она имела возможность заработать себе на корку хлеба и не была вынуждена продавать себя на бульваре»[361]. Даже Женотдел, самый стойкий защитник женских интересов, согласился с необходимостью отменить запрет на ночную работу, чтобы у работодателей было меньше поводов увольнять работниц[362].
К 1925 году промышленность восстановилась в достаточной степени, чтобы ощутить нехватку квалифицированной рабочей силы. Тем не менее проблема женской безработицы сохранялась. Процент женщин среди безработных после 1925 года фактически вырос, поскольку руководители фабрик при найме отдавали предпочтение безработным мужчинам. Даже крестьянских мигрантов-мужчин предпочитали женщинам из рабочего класса.
В конечном итоге все уровни промышленного и государственного аппарата несли определенную ответственность за дискриминацию женщин-работниц. На высшем уровне приоритет, который неустанно отдавался сокращению расходов и максимизации прибыли в ущерб политическим ценностям, серьезно ограничивал возможности женщин. Руководители предприятий не видели альтернативы увольнению женщин, если им нужно было свести расходы к минимуму. По признанию наркома труда В.В. Шмидта, нанимать женщин было «экономически невыгодно»[363]. Партия попыталась исправить некоторые из самых серьезных злоупотреблений, подтвердив курс на равенство на рабочих местах. Но, несмотря на благие намерения, и руководители фабрик, и профсоюзные лидеры продолжали дискриминировать женщин при приеме на работу, увольнении и продвижении по службе. Резолюции, принятые на высшем уровне, мало влияли на происходящее на местных предприятиях. Отступление от ориентированного на защиту женщин трудового законодательства продемонстрировало неспособность партии покончить с дискриминацией декретами. Очевидно, что единственным эффективным методом устранения дискриминации в отношении женщин была отмена ориентированного на защиту трудового законодательства, которое признавало их особые потребности как матерей. Одна из женщин-делегатов VI съезда профсоюзов в 1924 году яростно выступила против «ущемления» «правовых достижений» женщин. Быстро уловив суть проблемы, она отметила, что постоянное стремление к повышению производительности труда противоречит потребностям трудящихся женщин[364].
В этих сложных экономических условиях развод влек за собой потенциально трагические последствия для домохозяйки или неквалифицированной работницы. Ведь если муж разводился или бросал ее, она часто оказывалась не в состоянии содержать себя и своих детей. Дзюба, делегат Женского съезда от Украины, подчеркивала особые трудности, с которыми сталкивается домохозяйка после развода. «Товарищи работницы и крестьянки, – обратилась она, – прошу обратить внимание на то, что жена рабочего, ваша сестра, очень обижена. Если работницу оставляет муж, она только теряет мужа, она работает самостоятельно, а когда жену рабочего бросает муж, она считается нетрудовым элементом, остается на улице беспризорной, ей некуда приткнуться, все закрыто, и все отворачиваются от нее»[365]. Не имея самостоятельного заработка, женщины не могли реализовать свое право на «свободные отношения». Вера Лебедева, начальник отдела охраны материнства и младенчества (ОММ), мрачно описала судьбу многих разведенных женщин: легкость брачных связей и разводов породили массу одиноких женщин, которые одни несут заботу о ребенке. Представьте себе такую женщину, без поддержки мужа, с ребенком на руках, уволенную по сокращению штатов и выкинутую из общежития…
«Куда же идут эти тысячи? – спросила тогда Лебедева. – Выход один – на улицу»[366].