Одним из наиболее важных, хотя и не самым радикальным, положением Кодекса 1918 года было установление гражданского брака. Это положение, призванное разрушить власть церкви, прямо указывало, что гражданский брак является единственной юридически обязательной формой брака. После веков религиозного брака юристы считали гражданский брак незаменимым оружием и внимательно следили за популярностью новой гражданской процедуры. Гойхбарг, автор Кодекса, с гордостью подсчитывал цифры первых регистраций в ЗАГСе, хотя они скорее символизировали зарождающуюся советскую власть, чем были статистически значимы сами по себе. В январе 1918 года в Москве было зарегистрировано 8 гражданских браков, в феврале – 9, в марте – 77, в апреле – 120. Эти цифры неуклонно росли в течение лета и осени, достигнув максимума в 1497 гражданских браков в ноябре 1918 года. Всего за год в московских ЗАГСах было зарегистрировано 5677 пар молодоженов[322].
Во время гражданской войны распространение регистрации замедлилось из-за трудностей, связанных с созданием и расширением сети ЗАГСов: во многих городах и более чем в двух третях волостей отсутствовали отделы регистрации. Тем не менее гражданские браки все же достигли значительного прогресса. Исследование, проведенное в Одесской губернии в конце гражданской войны, показало, что, хотя более четверти населения по-прежнему регистрировали свои браки, рождения и смерти в церкви, а еще четверть – как в церкви, так и в ЗАГСе, почти 50 % пользовались только ЗАГСом. Исследования в Смоленской губернии и Москве показали аналогичную картину[323]. В 1921 году Наркомат внутренних дел (НКВД) взял на себя управление ЗАГСами и к 1923 году создал ЗАГСы в каждой волости, что составило 12 500 ЗАГСов по всей России и Украине. Однако в сравнении с 42 000 церковных приходов, где при старом режиме регистрировали браки, рождение и смерть, количество ЗАГСов оставалось все еще довольно скромным[324].
К 1925 году менее трети гражданских браков, зарегистрированных в Москве, сопровождались церковной церемонией. И хотя по Москве вряд ли можно было судить о всей стране, эти цифры свидетельствовали о готовности, особенно среди городской молодежи, отказаться от старых религиозных традиций в пользу более простой советской процедуры. К середине 1920-х годов юристы были уверены в конечном успехе гражданского брака. Правовед Дмитрий Курский в 1925 году заверял ВЦИК, что, «несмотря на крестьянский характер нашей страны и на то, что у нас есть отдаленные уголки, куда закон доберется лишь через значительное время», советское семейное право широко распространяется среди населения. Он уверенно сообщал, что количество зарегистрированных в ЗАГСе браков к 1922 году превысило ежегодные довоенные показатели церкви[325].
Хотя советские граждане не спешили полностью отказываться от церковного брака, они принялись пользоваться новыми законами о разводе с поразительной поспешностью. Толпа пар, протискивающихся в двери ЗАГСа в надежде на развод, была куда внушительнее первых счастливых пар новобрачных, выходивших на улицу. За первые четыре месяца 1918 года только 214 московских пар зарегистрировали свой брак, а развелись 2516 пар. В январе было 98 разводов, в феврале – 384, в марте – 981, в апреле – 1053. Количество разводов за эти четыре месяца почти в двенадцать раз превышало количество браков. После апреля число разводов стало снижаться, упав до 365 в декабре. В 1918 году в Москве было оформлено почти 7000 разводов, что превышало число браков более чем на 1000[326].
Гойхбарг не был ни удивлен, ни встревожен высоким уровнем разводов. По его благодушному объяснению, большое количество разводов отражало скопление несчастных пар, которые не могли развестись по царистским законам. Многие из этих просителей развода принадлежали к высшим слоям общества и не представляли массовое население. Он отмечал, что среди разводящихся встречалось много людей, финансово благополучных (даже бывших дворян). Как Маркс и Энгельс, Гойхбарг и его коллеги-юристы были невысокого мнения о браках высших сословий, и первые статистические данные о разводах, казалось, подтверждали их мнение. Эти браки – без любви, основанные на собственности и поддерживаемые лицемерием – отмирали в атмосфере свободы. Гойхбарг фактически приветствовал «бурный темп» разводов как «процесс очищения». «По всей вероятности, – писал он с нескрываемым ликованием, – гнойный нарыв ненормальных семейных отношений… лопнул». Он предсказывал, что на смену этим «ненормальным проявлениям супружеской жизни» вскоре придут новые отношения, основанные на подлинной любви и уважении[327].
К 1922 году рост числа разводов выровнялся, и это как будто подтверждало утверждение Гойхбарга о том, что высокие показатели 1918 года были аномальным явлением. Если в 1921 году в московских городских народных судах было подано 4732 заявления о разводе, то в 1922 году их число снизилось до 3780. Хотя данные ЗАГСа о разводах по взаимному согласию за эти годы недоступны, количество разводов, согласно судебной статистике, казалось стабильным. Однако статистика следующего года опровергла благодушный настрой Гойхбарга. Количество бракоразводных дел в московских судах начало неуклонно расти: с 5377 в 1923 году до 7153 в 1924-м и 8233 в 1925-м[328]. Эти цифры учитывали только те разводы, которые оспаривались в суде. В сочетании с более значительным количеством разводов, зарегистрированных в ЗАГСе, статистика уже явно не представляла собой скопище несчастливых браков высшего класса.
Рост числа разводов в Москве соответствовал общенациональному росту. В 1920-е годы в европейской части СССР неуклонно росли показатели как количества браков, так и разводов. К 1926 году количество браков в европейской части СССР почти на 35 % превысило довоенные показатели. Центральное статистическое управление (ЦСУ) отмечало «необычайный рост количества разводов». По мнению ЦСУ, высокая статистика браков была прямым следствием роста числа разводов и количества повторных браков[329]. В Европейской части СССР на 1000 браков в 1924 году приходилось 113 разводов, в 1925 году – 150, а в 1926 году – 145,4 (табл. 3). В 1926 году на каждые 7 браков приходился примерно 1 развод, или 186 329 разводов на 1 244 030 браков[330].
В середине 1920-х годов в Советском Союзе был самый высокий уровень статистики браков и разводов среди всех европейских стран: почти в три раза выше, чем в Германии, в 3,56 раза выше, чем во Франции, и в 26 раз выше, чем в Англии и Уэльсе (табл. 4). Единственной западной страной с сопоставимым уровнем количества браков и разводов были Соединенные Штаты: 10,2 брака и 1,52 развода на 1000 человек. В то время как уровень разводов в Советском Союзе был выше, чем в любой другой стране, количество разводов в городах и поселках городского типа значительно превышало даже средний показатель по стране. Количество разводов в городах было более чем в два раза выше, чем в сельской местности, и более чем в полтора раза выше, чем в среднем по стране (табл. 5).
Статистика разводов была прямо пропорциональна степени урбанизации. В городах с населением более 50 000 человек наблюдалась самая высокая статистика разводов и браков: 13,1 брака на 1000 человек и 3,6 развода, т. е. примерно один развод на каждые 3,5 брака (табл. 6). Более урбанизированные районы также характеризовались более высоким уровнем разводов. Наибольшее количество разводов на 1000 человек приходилось на Центральный промышленный район, в который входила Москва, а наименьшее – на Центрально-Черноземный район: 1,9 и 1,1 соответственно. Самый высокий уровень разводов в 1926 году был в Москве: 6,1 развода на 1000 человек, далее следуют Тверь – 4,8, Ярославль – 4,0 и Ленинград – 3,6. В Москве на 1000 браков приходилось 477,1 развода, в Твери – 359, в Ярославле – 279, в Ленинграде – 265[334]. В Москве на каждые два брака приходился один развод! Статистика показывает, что новый закон о разводе оказал глубокое влияние на обычаи населения, поскольку многовековая традиция нерасторжимого брака рухнула одним росчерком законодательного пера. Даже в сельской местности, где домашнее хозяйство являлось основной ячейкой производства, количество разводов превышало показатели любой европейской страны.
Закон не был единственной причиной большого количества разводов; он просто способствовал более глубокому процессу социального распада и трансформации. Годы мировой войны, гражданской войны и голода подорвали семейные и общественные связи. Крестьяне, переселявшиеся в города, отказывались от старых обычаев и традиций. Женщины вступали в случайные, краткосрочные отношения с солдатами, чужаками и временными кормильцами. Такие «жены де-факто» наводнили суды, требуя алиментов и содержания детей от бросивших их мужчин. И для многих новая коммунистическая мораль поощряла и оправдывала более свободные формы поведения. Один социальный обозреватель сетует на это время:
«Старые гнилые устои семьи и брака рушились и идут к полному уничтожению с каждым днем. Но нет никаких руководящих начал для создания новых, красивых, здоровых отношений. Идет невообразимая вакханалия. Свободная любовь лучшими людьми понимается как свободный разврат»[336].
Способствуя тому, что одни считали «свободной любовью», закон поощрял и то, что другие рассматривали как «разврат», размывая грань между свободой и хаосом. Статистические данные свидетельствовали о популярности разводов, но не давали представления об их социальных последствиях. Когда «гнилые устои семьи и брака» рушились, что становилось с семьей? Один из юристов провозгласил «революционную свободу развода» «лучшим регулятором супружеских отношений». Однако он добавил, что «после этого остается борьба за существование, и здесь шансы женщин, особенно с детьми, все еще менее благоприятны, чем у мужчин»[337]. Хотя Кодекс 1918 года распространял право на развод как на мужчин, так и на женщин, возможность воспользоваться этим правом во многом определялась классовой и половой принадлежностью.