Страхи перед хронической беспризорностью и преступностью тяжко давили на юристов, педагогов и государственных чиновников, требовалось убрать детей с улиц. В апреле 1924 года Центральная комиссия земельных и лесных работников (Всеработземлес), наркоматы земледелия и просвещения и Деткомиссия разослали циркуляр всем своим местным отделениям, предписывая им привлекать подростков к сельскохозяйственным работам. Местным органам предписывалось установить трудовые задания для каждой губернии, выделить земельные участки для артелей сирот и трудоустроить в совхозах максимально возможное количество беспризорников[290]. В августе, когда в связи с неурожаем возникли опасения увеличения числа беспризорников, Алексей Рыков предостерег от дальнейшего расширения государственных служб для беспризорников. «Мы воспитываем бездельников, которые не умеют работать», – говорил он своим однопартийцам. Детским домам пришлось прекратить прием детей, у которых были семьи, особенно в тех районах, где был плохой урожай. «В тех случаях, когда семья не в состоянии прокормить ребенка, – объяснял он, – лучше помочь семье, чем забирать ребенка и кормить его в детском доме»[291].
В письме Наркомата просвещения и Центральной крестьянской комиссии общественной взаимопомощи год спустя было четко сказано: «Наша задача – не кормить беспризорников, а учить их содержать себя». В нем рекомендовалось организовать детей в сельскохозяйственные коммуны и ремонтные мастерские. В письме подчеркивалось, что важно остановить беспризорность еще до ее начала, оказывая поддержку многодетным вдовам, организуя работу для подростков и помогая детям бедных крестьян[292].
В условиях нехватки средств дети постарше в приютах рассматривались как препятствие для приема новых детей с улиц. В постановлении V съезда Отдела народного образования говорилось, что его главная задача – вывести подростков из детских домов и устроить их на работу. В нем отмечалось следующее: «В настоящее время 15 000 подростков из всех 220 000 воспитанников детских домов (7 %) не приспособлены к трудовой жизни, они отнимают места и средства у беспризорников, нуждающихся в помощи государства». При этом в постановлении добавлялось, что подростки не были «приспособлены к трудовой жизни» из-за недостаточного финансирования программ обучения. В 1925 и 1926 годах только 50 % подростков прошли профессиональную подготовку. Многие детские дома, особенно за пределами городов, были не в состоянии прокормить детей, которые в них содержались. В резолюции признавалось, что, когда «80 % не одеты и босы, невозможно организовать профессиональное обучение»[293].
Местные руководители охотно воспользовались этим настроением и принялись выгонять подростков, закрывать детские дома и увольнять персонал. Детские учреждения содержались в основном за счет местных средств, хотя были организованы централизованно и в них содержались дети со всей страны[294]. Местные власти, устав содержать детей из других регионов, выражали свое недовольство в том, как они интерпретировали и выполняли приказы из центра. Чиновники Сталинградского губернского отдела народного образования (ОНО) фактически потребовали от уездного ОНО закрыть свой детский дом. Один из чиновников писал: «Отдел народного образования проводит эту работу плохо, часто срывается и пытается сохранить детские дома. Этому должен быть положен конец. Политика сокращения детских домов и освобождения местного бюджета должна быть проведена»[295].
Чтобы противостоять местным злоупотреблениям, ВЦИК и Совнарком в январе 1927 года направили местным ЦИКам строгие выговоры. В письме отмечалось, что, хотя чиновники ревностно выполняли приказ о переводе детей из детских домов, на самом деле приказ использовался как предлог для закрытия домов и сокращения расходов. С января по сентябрь 1926 года из детских домов было отправлено около 26 000 детей, но на их место было зачислено только 9800. В Московской, Сталинградской, Саратовской и Сибирской губерниях, на Северном Кавказе и Урале расхождение было особенно велико. Чиновники освобождали учреждения, мало заботясь о будущем детей; многим из тех, кого отправляли на фабрики, например, негде было жить[296]. Они переводили большие группы детей из одного района в другой без разрешения центра и без гарантии, что дети будут приняты в местах назначения. Детей отправляли в учреждения в отдаленных районах, где не было ни мест, ни средств для их содержания. Многих возвращали к родственникам, которые не могли или не хотели заботиться о них[297]. В некоторых районах чиновники ограничивали свою работу по обеспечению благополучия только теми беспризорниками, которые родились в их районе, и игнорировали остальных. Местным чиновникам рекомендовали продолжать высылать подростков из детских домов, но строго предупредили, чтобы они не закрывали детские дома, не ограничивали уход только «своими» беспризорниками и не отпускали подростков без соответствующей подготовки[298].
В январе 1926 года Наркомат просвещения направил губернскому, областному и районным исполнительным комитетам гневное письмо: «Вместо борьбы с беспризорностью мы имеем фактическое ее увеличение за счет детей, высылаемых из детских домов без надлежащей заботы об их дальнейшей жизни». В письме содержалось требование к местным властям прекратить закрытие детских домов и принять 30 000 новых беспризорников, отправив 23 000 детей старшего возраста на работу на фабрики и в крестьянские хозяйства, а для оставшихся 7000 организовать новые детские дома. В письме, однако, признавалось, что местные органы не могут позволить себе строительство и укомплектование штата новых учреждений. В нем выражалась надежда, что центральный бюджет может выделить дополнительные средства через Ленинский фонд, созданный за два года до этого[299].
Вскоре после этого письма правительство приняло решение о распределении 2 500 000 рублей по губерниям для проведения кампании по борьбе с беспризорностью. 40 % средств было выделено из Ленинского фонда, еще 40 % предоставила Деткомиссия, а остальные 20 % – Совнарком РСФСР. Однако количество детей, нуждающихся в помощи как на улицах, так и в детских домах, оставалось огромным. В табл. 2 приведены данные о суммах, выделенных каждой губернии в 1926 году, и о количестве детей, оставшихся в детских домах и на улицах в апреле 1927 года. По оценкам Деткомиссии, в 1926 году в детских домах содержалось от 225 000 до 250 000 детей, а на улицах находилось еще 300 000 беспризорников[300].
Таким образом, выделенные средства в размере 2 500 000 рублей позволяли дополнительно тратить 11 рублей на каждого ребенка в государственном учреждении или всего 5 рублей на каждого ребенка, нуждающегося в уходе (включая уличных). Наркомат просвещения подсчитал, что только на питание одного ребенка уходило 27 рублей в год[301]. Чтобы прокормить 550 000 беспризорников на улицах и в детских домах в течение одного года – не говоря уже о том, чтобы обеспечить крышу над головой, одеть, обуть, обучать и обеспечить им трудовые навыки – потребовалось бы по меньшей мере в семь раз больше, чем все выделенные 2 500 000 рублей. Выделенных средств было явно недостаточно для того, чтобы существенно изменить ситуацию с государственным попечением о детях. Из этих денег 1 522 447 рублей были направлены непосредственно в губернии, а остальные 977 561 рубль – в различные наркоматы, занимавшиеся вопросами беспризорности. Огромное количество детей продолжало бродить по улицам, особенно на Северном Кавказе, Дальнем Востоке и в Сталинградской губернии. Тем не менее к апрелю 1927 года число детей на улицах сократилось с 300 000 до 96 717, т. е. почти на 70 %. В детских домах их число сократилось с 225 000–250 000 до 190 063. Губернские власти сообщили, что общее число беспризорников в детских домах и на улицах сократилось на 45 %. Хотя выделенные средства, вероятно, в какой-то степени помогли губернским властям, они явно не были причиной столь стремительного сокращения. Губернские власти либо занижали данные о количестве детей, оставшихся в детских домах и на улицах, либо продолжали политику несанкционированных сокращений путем закрытия учреждений и высылки детей.
На протяжении 1920-х годов финансовые расходы на беспризорность осуществлялись за счет других образовательных учреждений, особенно дошкольных[302]. Летом 1924 года Наркомат просвещения издал инструкцию, призывающую профсоюзы, фабрично-заводские комитеты и комсомол открывать детские сады за свой счет, чтобы компенсировать проблемы, возникающие в связи с продолжающейся потерей дошкольных учреждений, финансируемых государством. В дальнейшем стремлении сократить государственные расходы, Наркомат постановил, что дошкольные учреждения должны взимать плату за свои услуги. Хотя военнослужащие и политработники, инвалиды труда и ветераны и другие группы населения были освобождены от оплаты, все остальные должны были платить в соответствии со своим заработком[303]. От оплаты не освобождались ни одинокие работающие матери, ни бедные семьи, в которых оба родителя работали. Пользоваться учреждениями могли только безработные, зарегистрированные на бирже труда, что исключало многих домохозяек и крестьян-переселенцев, находящихся в поисках работы. Бремя обустройства и оплаты детских садов было переложено с государства на местные организации и отдельные семьи.
Аналогичный сдвиг произошел и в государственной политике в отношении беспризорников. Страх перед хронической подростковой беспризорностью и преступностью, а также перед возникновением постоянной прослойки деклассированных элементов, не подлежащих найму, побудил Наркомат просвещения убрать детей с улиц. По мере того как неквалифицированные подростки вытеснялись из детских домов, политика «выпуска в жизнь» часто создавала новую группу беспризорников старшего возраста[305]. Нужен был новый подход, чтобы решить проблему хронической беспризорности и обучить детей труду с наименьшими затратами для государства.
Осуществив примечательный пересмотр прежних взглядов, криминолог С.С. Тизанов в 1925 году писал, что следует всячески поощрять семьи к воспитанию собственных детей. Если семья не может содержать ребенка, то государству лучше выплачивать родителям пособие, а не отдавать ребенка в детский дом[306]. В этом было молчаливое признание того, что семья выполняет важнейшую функцию – воспитание детей – при наименьших социальных затратах. Учитывая огромные расходы на содержание большого количества детей и оплату труда специалистов по уходу за ними, семья могла использовать небольшие рублевые дотации гораздо эффективнее, чем государство. Труд женщин в домашнем хозяйстве ничего не стоил государству, в то время как стоимость переноса этого общественно необходимого труда из частной сферы в общественную была мучительно высока. К середине 1920-х годов социальные и экономические проблемы, порожденные тысячами беспризорных детей, сделали этот мрачный посыл совершенно очевидным. Советский Союз не только не был готов к передаче детей из полноценных семей в учреждения социального воспитания, он едва справлялся с содержанием уже имеющихся сирот.
В августе 1925 года Наркомат здравоохранения разослал по детским домам инструкции, призывающие передавать младенцев и детей младшего возраста в городские семьи с заработком. В инструкции говорилось следующее: «Ввиду переполненности детских домов необходимо, в качестве временной меры, переводить брошенных детей и сирот». Единственным условием усыновления было, чтобы ребенок был старше трех месяцев и чтобы принимающая семья имела постоянный доход и мало детей. Семьи получали от 15 до 30 рублей в месяц, а дети поступали с собственным постельным бельем и спальными койками или мешками[307]. Однако быстро выяснилось, что немногие городские семьи заинтересованы в усыновлении. И хотя комиссариат подчеркивал, что эти меры носят временный характер, уже через год правительство развернуло еще более активную кампанию по пропаганде усыновления среди крестьянства.
В апреле 1926 года ВЦИК и Совнарком издали декрет, отменяющий запрет на усыновление по Семейному кодексу 1918 года и поощряющий крестьянские семьи усыновлять детей, находящихся в государственных учреждениях[308]. В пояснительном письме Наркомата просвещения откровенно объяснялось, что целью является «освобождение государственного и местных бюджетов от расходов на содержание детей и подростков в интернатах»[309]. Декрет преследовал две цели, в которых свободно и открыто признавались: сократить государственные расходы на сирот и подготовить детей к будущей трудовой деятельности. Устроив старших детей из детских домов в крестьянские семьи в качестве сельскохозяйственных рабочих и освободив места для новых поступлений младших, он выполнял обе цели одновременно. Предполагалось, что усыновление станет экономически привлекательным вариантом для крестьянских семей, которые смогут использовать труд старших детей на земле и в домашнем хозяйстве.
Согласно указу, крестьянское хозяйство (двор) могло усыновить не более одного ребенка[310]. Условия усыновления оформлялись письменным договором между главой домохозяйства (хозяином) и местным отделом народного образования. Хозяин обязывался содержать ребенка наравне с другими жителями двора, обеспечивать сельскохозяйственную подготовку, обучение и материальную помощь. Ребенок имел право на бесплатное образование и школьные принадлежности. Хозяин получал единовременную выплату, определяемую местным исполнительным комитетом за счет местных средств, для обеспечения ребенка предметами первой необходимости. Выплаты составляли от 30 до 50 рублей[311]. Двор также получал от коммуны дополнительный участок земли (надел) на ребенка, освобожденный от сельскохозяйственных налогов на три года. Дополнительные налоговые льготы могли устанавливаться на местном уровне, и разрешение общины на усыновление не требовалось. Если ребенок покидал двор по истечении срока действия договора, он сохранял участок земли. Если он оставался при хозяйстве, то становился его постоянным членом с полными правами. В то же время ребенок считался временным членом хозяйства, имеющим те же привилегии, что и другие жители двора, но не имеющим права на какую-либо жилплощадь или сельскохозяйственный инвентарь[312]. Декрет имел обратную силу и мог быть применен к крестьянским семьям, принявшим детей в предыдущие годы. Другие условия предусматривали, что усыновляемый должен быть несовершеннолетним; дети от 10 лет и старше и родители (при наличии) должны были дать согласие на усыновление; священники, преступники, бывшие царские чиновники и умалишенные не допускались к усыновлению. Государство так стремилось передать детей, что Отделу народного образования было приказано не проверять наличие родственных связей между детьми и крестьянами, претендующими на них. Семья получала обещанные пособия, даже если ребенок был родственником[313].
Хотя в письме Наркомата просвещения говорилось, что усыновление допускается только в интересах ребенка и «только теми лицами, которые способны и готовы обеспечить удовлетворительную поддержку, трудовое обучение и соответствующую подготовку к общественно полезной деятельности»[314], условия декрета были явно направлены на то, чтобы сделать усыновление экономически привлекательным. На усыновление ребенка, скорее всего, шли бы те семьи, которые нуждались в дополнительном работнике или дополнительном участке. Дети использовались бы как наемная рабочая сила, при этом имея права на заработную плату или долю в имуществе двора. Крестьянская семья получала налоговые льготы, единовременную выплату, дополнительный участок и бесплатного работника. Ребенку доставалось «трудовое обучение».
Наркомат просвещения признавал, что декрет далеко ушел от ранних планов по обеспечению социализированного ухода за детьми для всех нуждающихся. Его письмо в Отделы народного образования говорило о вынужденном отступлении. Оно гласило: «С одной стороны, небывалый голод 1921 года чрезвычайно увеличил число сирот и беспризорников, потерявших родителей или брошенных ими, а с другой – необходимость сокращения сети детских учреждений в связи с уменьшением государственных средств заставила органы народного образования… использовать все возможные средства для спасения детей». Положение Кодекса 1918 года, запрещающее усыновление, было признано «неэффективным и нецелесообразным»[315].
Текст декрета был прямолинеен: государство не возводило вынужденность в добродетель. Обязательства по социализированному воспитанию детей никуда не исчезли в 1926 году, но их нельзя было реализовать. Практические принципы политики социального обеспечения разрабатывались в условиях жестких ограничений, налагаемых разрушенной экономикой. Хотя педагоги мечтали о детских городах, где каждый ребенок мог бы стать «артистом, художником», уже в 1921 году детей отправляли в крестьянские семьи, где их ждала жизнь в бесконечном труде, нищете и эксплуатации. Декрет 1926 года просто закрепил окончательный результат десятилетней борьбы между мечтой и реальностью. Страхи перед хронической беспризорностью и преступностью, а также беспрестанная нехватка средств сыграли гораздо большую роль в формировании политики, чем ранние мечты и видения. Свидетельством стойкости тех ранних представлений являлся упорный отказ педагогов и юристов на протяжении 1920-х годов применять карательные санкции против преступности несовершеннолетних и их поддержка реабилитационных, прогрессивных, ориентированных на ребенка учреждений.
Семья была воскрешена как решение проблемы беспризорности, потому что это было единственное учреждение, способное накормить, одеть и социализировать ребенка почти без затрат для государства. В 1925 году педагог Т.Е. Сегалов применил знаменитое высказывание Фурье о женщинах к детям. Он писал: «То, как данное общество защищает детство, отражает его существующий экономический и культурный уровень»[316]. В Советском Союзе в 1926 году 19 000 беспризорных детей были исключены из финансируемых государством детских домов и помещены в расширенные крестьянские хозяйства, чтобы сеять вековым деревянным плугом, а жать серпом и косой[317].