Помещение ребенка в детский дом или колонию не гарантировало успешного исхода. Детские дома и колонии также с большим трудом справлялись с беспризорниками. Педагоги были привержены идее реабилитации через убеждение, самодисциплину и коллективную деятельность и в основном выступали против «применения принудительных мер». По общему мнению членов съезда СПОН в 1924 году, дети должны были добровольно участвовать в коллективной жизни учреждения[283]. Поэтому дома и колонии мало что могли сделать с детьми, которые отказывались сотрудничать или то и дело сбегали. В отличие от сотрудников тюрем или центров содержания под стражей, воспитатели не применяли принудительных мер, чтобы удержать детей в детских домах. Многие дети то появлялись, то исчезали, используя детские дома как перевалочные пункты, где можно было поесть, помыться, получить чистую одежду и пару обуви. Иногда они исчезали на несколько месяцев, а потом появлялись снова, босые и в лохмотьях, голодные, вшивые и измученные.

Живя на улицах и зарабатывая на жизнь самостоятельно, беспризорники выработали особую психологию и субкультуру, которая стала бичом для органов образования. Коля Воинов, беспризорник, который позже писал о своем опыте, отмечал, что в 1941 году молодые новобранцы, выросшие на улицах, «узнавали друг друга мгновенно». Он называл их «мальчишками из „нашего мира“». Этих бывших беспризорников, «бесполезных там, где требовались дисциплина, пунктуальность и тактические знания», часто направляли в опасные разведывательные группы, где нужны были «ловкость и находчивость»[284]. Многие дети, несмотря на страшные лишения, привыкли к жизни на улицах. Им было трудно приспособиться к проявлениям власти, работе и организованной институциональной среде. Материальные лишения скрашивались свободой, безответственностью и самостоятельностью, которые они не хотели уступать государственным органам. Детей, которых отталкивали работа, семья и стабильность, сильно влекло в криминальный мир. Педагоги и социальные работники, понимая, какие особые проблемы эта психология ставит перед государством, заговорили о проблеме «хронической беспризорности». Они опасались, что годы войны и разрухи породили поколение бродяг, которые никогда не будут способны к стабильной работе и оседлой жизни.

Гриша М., родившийся в Симбирске в 1914 году, был типичным примером хронической беспризорности[285]. Во время гражданской войны его родители переехали в Судогду Владимирской губернии, а Гришу оставили в Симбирске. Отец вскоре умер от туберкулеза, и Гриша, которому было всего семь лет, в 1921 году бежал из голодного города, чтобы вернуться к матери. Она отвергла мальчика и прогнала его из дома. Гриша вспоминал о ней с горечью: «Она на нас всегда лаяла и теперь, небось, рада, что не знает, где я». Мальчика отправили во Владимирский детский дом вместе с его старшими братьями. Из детского дома Гришу выгнали за плохое поведение, отправили в детскую колонию, но он сбежал и вернулся во Владимир. Прожив некоторое время на вокзале, он спрятался в поезде, идущем в Москву. Там он познакомился с мальчишками из Судогды, и они вместе бродили по рынку и вокзалу. Гриша жил на то, что воровал на рынке, и на деньги, которые зарабатывал на непристойном жонглировании на улицах. В конце концов ему надоело жить на улице, и он обратился к чиновникам Московского отдела народного образования, которые тут же отправили его обратно к матери во Владимир. В очередной раз поняв, что мать не хочет его видеть, он сел на поезд до Ленинграда, некоторое время пробыл там в детском доме, сбежал и снова оказался в Москве.

В Москве Гриша курсировал между вокзалом, рынком и улицами. В отчаянии он несколько раз сдавался в Покровский приемник для беспризорников, и каждый раз власти отправляли его обратно в детский дом во Владимире. В бесконечном, как казалось, замкнутом круге мальчик неустанно скитался туда-сюда между Владимиром и Москвой, между детским домом и улицами. Оборванный, голодный, вшивый, он не менее десяти раз попадал в различные детские учреждения и выходил из них.

Один из интервьюеров отметил, что Гриша не испытывал ничего, кроме презрения к администраторам детских домов. Более того, он искренне гордился своим умением их обманывать. Обладая богатым запасом грязных шуток, ругательств и анекдотов, он нецензурно выражался и грубил учителям. Он не проявлял интереса ни к школе, ни к работе, ни к семейной жизни и не имел связей ни с домом, ни с учреждениями. Он не мог долго усидеть на месте и легко отвлекался. Страшно боясь отказа, угрюмый, непрощающий и враждебный, он боялся доверять людям или открываться им. «Я слишком хитер», – замечал он со странной гордостью. Он был уверен в своей способности выжить и не испытывал никаких моральных угрызений по поводу воровства. «Я вор, вором и останусь», – хвастался он, полагая, что это такая же работа, как и всякая другая.

Алексей П., еще один пример «хронической беспризорности», также провел большую часть своего детства на улице. Он родился в Екатеринбурге в 1911 году в семье фабриканта и прачки. После гибели отца на войне семья все глубже погружалась в нищету. Мать постепенно распродала их имущество, но вскоре тяжело заболела. Когда она вышла из больницы, семье негде было жить, и они спали в поле. От напряжения, связанного с необходимостью обеспечивать детей, она снова слегла и вернулась в больницу. Алексея с братьями и сестрами отправили в детский дом. Он сбежал и стал слоняться по городским рынкам. В конце концов он сел на поезд до Вятки, доехал до Вологды и оказался в Москве. Зайдя в квартиру попрошайничать, он увидел сапоги, украл их и продал на Сухаревском рынке. Столкнувшись с товарищами из Вологды, угостил их в трактире обедом на вырученные за сапоги деньги. После сытного обеда ребята решили вместе заняться воровством – красть одежду, примусы и другие предметы быта. В результате довольно успешной деятельности милиционеры наконец сумели поймать их, притащили в отделение, избили и отправили в комиссию. Алексей рассказывал: «Когда милиция тебя ловит, то начинает бить, и бьет так, что ты уходишь едва живой». На его голове остались шрамы от многочисленных побоев. Он утверждал, что каждый раз, когда его ловили, он убегал от комиссии.

В конце концов Алексея отправили в детскую колонию, где он избегал других детей, отказываясь ходить в школу и участвовать в общей работе колонии. «Вам меня не заставить», – говорил он. Хотя он вспоминает свою уличную жизнь как очень болезненное время, в конце концов он решил вернуться на улицу, когда сотрудники колонии предоставили ему выбор: уйти или стать частью ее сообщества.

Василий Г., худенький, ребячливый парнишка с блестящими черными глазами, также был отправлен комиссией в детскую колонию в Москве. Его жизнь в семье была отравлена алкоголизмом, бедностью и жестоким обращением. Его отец, чиновник почтово-телеграфного ведомства, сильно пил, избивал жену и детей и в конце концов бросил семью в 1915 году, оставив жену с восемью детьми. После двух лет нерегулярной поддержки отец совсем перестал помогать семье. В 1921 году, в возрасте 11 лет, Василий пришел к отцу с просьбой о помощи. Отец сказал ему: «Я больше не считаю тебя своим сыном». Семья жила в крайней нищете на мизерную зарплату матери.

Мечтая о поездах и путешествиях, Василий неоднократно убегал из дома, а потом возвращался, мрачный, молчаливый, отказываясь объяснять, где он был. Как Гриша и Алексей, он ездил по железной дороге в разные города, попрошайничал и воровал, чтобы выжить. Он не находил себе места ни дома, ни в детской колонии. Он нигде не мог осесть: движимый внутренним страданием, он постоянно находился в бегах. Интервьюер отметил, что он был застенчивым мальчиком, с мягкими и ровными манерами, но постоянно плакал, выглядел хронически подавленным и не мог найти общий язык с другими детьми. Малейшая неприятность или трудность побуждала его к новому бегству.

Эти трое детей были совершенно разными людьми, но в их историях отразились общие черты, характерные для тысяч других безымянных беспризорников. Все трое мальчиков происходили из семей, возглавляемых одинокими женщинами: отцы Гриши и Алексея умерли, отец Василия бросил семью. Матерям было очень трудно присматривать за детьми, и мальчики скитались по детским домам, колониям и приемникам-распределителям. Все трое детей были вовлечены в мелкие преступления, такие как попрошайничество и воровство. Они обращались в несколько социальных учреждений – приемники-распределители, комиссии, отдел народного образования, детские дома, – но ни одно из них не смогло удержать подростков от улицы или прекратить их преступную деятельность. По свидетельству Алексея, милиция, раздосадованная, возможно, неспособностью комиссий справиться с детьми, придерживалась собственного «педагогического курса», регулярно избивая детей перед тем, как отправить их в комиссию. Несмотря на отвращение педагогов к принуждению, реальная политика в отношении беспризорности, возможно, представляла собой смесь высоких идеалов и жестоких методов.

Рассказы детей дают представление о жизни на улицах, об огромном, переменчивом братстве бродяг, которое спонтанно объединялось, распадалось и вновь собиралось в разных городах. Скитаясь по городам, дети встречали старых знакомых из других городов. У них был свой жаргон, песни, обычаи и грубое товарищество[286]. Хотя жизнь была трудной, многие из детей ценили свободу и мобильность. Один юный воришка риторически спросил: «Почему мы существуем?» Беспорядок, смута, война с Германией, гражданская война, волжский голод – он старательно перечислил все причины беспризорности. «А главное из главных, – объяснял он, – это то, что раз они провозгласили свободу для народа, то как же они могли оградить детей от этой свободы? Для нас свобода – это рай»[287]. Если социалистическая революция по иронии судьбы привела к разрушению натурального хозяйства, то новый социалистический человек мог бы, по аналогии с этим, быть представлен как полудикий ребенок, растущий на улицах. Беспризорники, символически и во плоти, олицетворяли хаос, анархию и беспорядок нового постреволюционного общества.

T. Е. Сегалов, педагог, выразил эту озабоченность в статье, написанной в 1925 году. Проведя потрясающую аналогию, Сегалов уподобил беспризорников бродягам и скитальцам, которых породил период стремительного перехода от феодализма к капитализму, когда огромное количество крестьян были деклассированы, согнаны с земли и вынуждены выживать за счет мелкой преступности. В отличие от кочевых народов – социально интегрированных групп с собственными формами управления – бродяги отказывались подчиняться какой-либо государственной системе или порядку, не платили налогов и отвергали все формы регламентированной жизни. По словам Сегалова, беспризорники росли, как бродяги: у них не было ни ремесла, ни образования, ни правильных трудовых навыков; они были способны только на попрошайничество и мелкие преступления. Сегалов выражал опасение, что беспризорники станут постоянной частью слоя деклассированных бродяг, который никогда не сможет интегрироваться в общество[288].

Сам термин «хроническая беспризорность» ознаменовал идеологический отход от прежнего, в основном экономического взгляда на это явление. «Хроническая беспризорность» подразумевала развитие психологии и культуры, которая не имела корней, была криминальной, антисоветской и, что, возможно, самое важное, невосприимчивой к улучшению социальных условий. Сам термин предполагал необходимость новой ориентации в политике. Выявление субкультуры, прочно окопавшейся и враждебной идеалам государства, требовало новых подходов. Хотя на съезде СПОН в 1924 году преобладали педагоги, выступавшие за либеральные, гуманистические методы реабилитации, многие чиновники все больше разочаровывались в неэффективности такого подхода. Страх перед «хронической беспризорностью» дополнялся нетерпением к неуступчивости, преступности и паразитической непродуктивности беспризорников. Слова одного комсомольского вожака, обращенные к банде беспризорников, были характерны для этого изменения в подходе. Он сурово отчитал их: «Вы, товарищи, прекрасно понимаете, что каждый честный гражданин должен не только исполнять законы государства, но и приносить пользу своим личным трудом той стране, где он живет. Теперь посмотрите, товарищи, на себя. От вас государству как от козла – ни молока, ни шерсти»[289].