После закрытия детских домов многие дети возвращались на улицы. Попытки устроить их в крестьянские семьи, мастерские, детские колонии часто заканчивались неудачей. Отдел социально-правовой защиты несовершеннолетних в Уфе показал, что около 40 % людей, взявших на себя ответственность за ребенка, были неудовлетворительными опекунами[259]. Дети слишком часто попадали в дома, где ими пренебрегали, эксплуатировали или жестоко обращались с ними. Большое количество детей, попавших к людям, не имевшим права на опекунство, или детей, подвергавшихся эксплуатации в крестьянских семьях, сбегали на улицу.
Дети стали бичом рынков и железнодорожных станций. Попрошайничая и воруя, чтобы выжить, беспризорники совершали не менее половины всех преступлений среди несовершеннолетних. Они быстро втягивались в криминальную жизнь, учась уловкам выживания у взрослых воров и мошенников. Они объединялись в банды профессиональных квартирных, чердачных и железнодорожных воров, базарных жуликов, похитителей чемоданов, мошенников, шулеров и плутов. Они совершенствовали изощренные уловки попрошаек и схемы карманных краж, имитируя уродства, распевая непристойные частушки и используя маленьких детей и кукол-младенцев, чтобы вызвать сочувствие у прохожих[260]. Они нападали со спины, сбивали с ног; работая в паре, подставляли подножку ничего не подозревающим жертвам и отнимали у них сумки; передвигались по рынкам группами, опрокидывая телеги и кузова и набрасываясь на перевозимые продукты[261].
Их разбойничьи набеги истощали терпение и сочувствие окружающих и подтачивали жалость к их бедственному положению. Один из очевидцев писал: «Эти дети бегают в бандах, подобно стаям волков, и воспринимаются населением как человеческие вши». Он описал их жесткую, презрительную манеру поведения и «одутловатые и хитрые лица, напоминающие заправских кутил средних лет»[262]. Другие люди отзывались о них с еще большим отвращением и негодованием. Один «законопослушный гражданин» гневно разглагольствовал: «Топить их, сукиных котов, и больше никаких. В мешок да в воду, в мешок да в воду!.. Ведь какая эта обуза государству, страсть… Их в каждом городе, как клопов в ночлежке. Их ловят да в детские дома, а они, паршивцы, бегут»[263].
Хотя многие городские жители могли считать беспризорников человеческими вшами и клопами, официальная политика по отношению к подростковой преступности в 1920-е годы оставалась сострадательной и мягкой. Антон Макаренко – педагог-индивидуалист – возглавил в 1920–1930-е годы трудовую колонию для беспризорников и малолетних преступников. Осуждая педагогическую вседозволенность 1920-х годов, Макаренко иронично заметил, что «общепринятые в то время положения» утверждали, «что наказание воспитывает раба, что необходимо дать полный простор творчеству ребенка, нужно больше всего полагаться на самоорганизацию и самодисциплину»[264]. Хотя Макаренко считал эти идеи невыполнимыми без сильного авторитета взрослых, прогрессивная, ориентированная на ребенка философия определяла раннюю большевистскую политику в отношении преступности несовершеннолетних.
В январе 1918 года Совнарком не замедлил принять решение об отмене судебных процессов и тюремного заключения для несовершеннолетних правонарушителей до 17 лет, заменив их вновь созданными местными Комиссиями по делам несовершеннолетних, укомплектованными педагогами, судьями и врачами, которые рассматривали дела, направляли нуждающихся детей в соответствующие учреждения и проводили криминологические исследования. В 1920 году комиссии были переданы из Наркомата социального обеспечения в Наркомат просвещения, под ведомство СПОН. Число местных комиссий быстро росло: со 190 в 1921 году до 275 в 1924 году. Центральная комиссия была создана в 1923 году[265].
Изначально криминологи рассматривали преступность несовершеннолетних как прямое следствие беспризорности и голода. В первой половине 1920 года через комиссии по делам несовершеннолетних прошло 12 500 несовершеннолетних (за пределами Москвы и Ленинграда), обвиненных в «общественно опасной» деятельности. За первые шесть месяцев 1921 года они рассмотрели дела 32 585 детей, что на 160 % больше. Криминолог В.И. Куфаев лаконично подытожил проблему: «Путь сделаться правонарушителем очень краткий… достаточно одних эмоций голода»[266]. Куфаев утверждал, что рост преступности напрямую связан с голодом. В отчете из Уфимской губернии во время голода отмечалась «страшная волна детских правонарушений и беспризорности»[267]. В Краснодаре, где собралось большое количество беспризорников из Поволжья, на учете комиссии состояло 2596 несовершеннолетних, что на 27 % больше, чем в 1920 году. В Москве через комиссии в 1920 году прошло более 9000 детей, а в 1921-м – 11 460[268].
Исследование, проведенное в 1922 году, показало тесную связь между беспризорностью и преступностью. Большинство несовершеннолетних преступников в Москве (62,5 %) потеряли одного или обоих родителей, и многие из них жили на улице. Более 90 % детей были виновны в кражах – самом частом преступлении, совершаемом беспризорниками[269]. Куфаев писал: «Несовершеннолетний, прибывший одиноким из голодного края, вдруг предстает перед магазинами, лавками, лотками и тележками, переполненными продовольствием. И вот он, изнуренный голодом, невольно охватывается соблазном. Купить – нет денег, просить милостыню – редко кто подаст. Находясь в таком состоянии, подросток решается красть, становясь, таким образом, правонарушителем»[270]. Согласно рассуждениям Куфаева, дети воровали из голода и необходимости. Императивы выживания не оставляли им выбора. Ликвидация голода и нищеты постепенно привела бы к исчезновению беспризорности и подростковой преступности. Правительство должно было начать атаку не на самих детей, а на эти базовые условия.
Однако даже после того, как последствия голода начали отступать, преступность среди несовершеннолетних продолжала расти. С 1922 по 1924 год российские комиссии рассмотрели 145 052 дела о преступлениях несовершеннолетних[271]. В июне 1922 года был введен новый уголовный кодекс, и все подростки старше 16 лет были переданы из юрисдикции комиссий в суды для взрослых. В результате количество новых дел, рассматриваемых комиссиями, сократилось на 16 % в период с 1922 по 1923 год. Однако к 1924 году количество новых дел резко возросло на 25 % по сравнению с предыдущим годом и превысило показатели 1922 года. И.И. Шейман, делегат II Всероссийского съезда Совета по охране несовершеннолетних (СПОН) в 1924 году, утверждал, что рост числа дел напрямую связан с закрытием детских домов в условиях НЭПа. Распространение комиссий и повышение их эффективности были лишь вторичными объяснениями растущего количества дел[272].
Статистика комиссий показывала тесную связь между преступностью, распадом семей и беспризорностью. Около половины детей, впервые прошедших через комиссии в 1921–1922 годах, не имели одного или обоих родителей. Среди тех, кто был виновен в повторных нарушениях, этот показатель составлял 70 %. Четверть и треть впервые и повторно провинившихся, соответственно, составляли дети обедневших матерей-одиночек. Вероятность того, что впервые совершивший преступление лишился отца, была в три раза выше, чем матери, а среди рецидивистов – в четыре раза выше[273]. В Москве связь между беспризорностью и преступностью была еще более явной. В 1924 году 40 % детей, проходивших через комиссию, были сиротами; 28 % имели только мать; 7 % – только отца. Только 24 % были из семей с обоими родителями[274]. Статистика показывала не только четкую связь между беспризорностью и преступностью среди несовершеннолетних, но и отражала ужасное положение матерей-одиночек и их неспособность заботиться о своих детях в период высокой безработицы, низких зарплат для женщин и неадекватных детских садов.
Более 75 % преступлений, совершенных детьми, были имущественными, такими как карманные кражи и воровство[275]. Дети воровали в магазинах, квартирах и у людей на улицах, перепродавая товар на уличных рынках, где крестьяне, бывшие дворяне и калеки-ветераны торговали всем – от подержанных ботинок до канделябров. Детей, пойманных на воровстве или совершении других преступлений, обычно арестовывали милиционеры и отправляли в комиссии. Подавляющее большинство (90 %) детей, прошедших через комиссии, были мальчиками[276]. Комиссии не являлись ни судами, ни карательными органами, а скорее, по их собственному описанию, «медико-педагогическими учреждениями». На съезде СПОН Шейман объяснил, что комиссии «должны применять меры социальной помощи». Хотя в некоторых случаях комиссии неправомерно брали на себя роль «суда для несовершеннолетних преступников» и приговаривали детей к принудительным работам, тюремному заключению и штрафам, злоупотребления происходили в основном в районных комиссиях, которые чаще всего не знали законов[277].
К сожалению, комиссии часто оказывались в затруднительном положении, пытаясь «применять меры социальной помощи». Детские дома и учреждения были переполнены, а альтернативных служб мало. В период с 1922 по 1924 год комиссии приняли меры по 145 052 случаям преступлений среди несовершеннолетних[278]. Наиболее распространенной мерой (примерно в четверти случаев) было словесное порицание. Хотя этот метод мог быть полезен при борьбе с детскими шалостями и озорством, он был явно неэффективен для детей, которые воровали, чтобы выжить. Мягкие наставления социального работника или педагога были бесполезны в тех социальных условиях, которые порождали беспризорность (см. табл. 1).
Около 15 % детей были отправлены обратно к родителям, чаще всего к матери, которая не могла обеспечить должный уход. Безработные матери сами часто отправляли своих детей просить милостыню или воровать. Другие, обезумев от бедности и трудностей жизни, отдавались алкоголизму и бросали свои семьи. Дети матерей-одиночек неоднократно проходили через комиссии и раз за разом возвращались в обедневшие дома. В конце концов они возвращались на улицы, где их вновь арестовывала милиция, и они снова отправлялись в комиссии, и цикл начинался заново. Примерно в 20 % случаев комиссии вообще не предпринимали никаких действий.
Комиссии, отчаянно искавшие решения проблемы рецидивистов, направляли значительное число несовершеннолетних в суд для взрослых. Их количество сильно варьировалось от региона к региону, что отчасти зависело от имеющихся альтернатив. Неудивительно, что комиссии, расположенные за пределами городских центров, приговаривали к суду больше детей. Уездные комиссии передавали в народный суд почти 50 % своих дел, в то время как губернские комиссии – менее 6 % дел. Тем не менее количество детей, переданных в суд, снизилось с 19 % в 1922 году до 10 % в 1924 году, поскольку местные комиссии стали осведомленнее о надлежащих процедурах[279].
Около 18 % детей комиссии отправляли в трудовые колонии или детские дома, в зависимости от возраста ребенка и тяжести совершенного им преступления. При этом почти четверть детей, прошедших через комиссии, были сиротами, а еще четверть имели только одного родителя. Таким образом, как минимум 25 % детей, если не больше, нуждались в постоянном присмотре, хотя только 18 % были помещены в дом или колонию.
Примерно 14 % детей были переданы под надзор социального работника, 1 % отправлены на работу (предположительно это были подростки старше 14 лет), и еще меньшая часть была передана под опекунство. Из оставшихся около 1 % были направлены в школу и менее 1 % – в психиатрические клиники[281]. Помимо уменьшения числа несовершеннолетних, переданных в суд для взрослых, в практике комиссий в период с 1922 по 1924 год произошло мало изменений.
Эти данные свидетельствуют о постоянных трудностях, с которыми сталкивались комиссии при решении проблем подростковой преступности и беспризорности. Попытки поместить нуждающихся детей в специальные учреждения, найти им подходящего опекуна или обеспечить работой часто оказывались безуспешными. Нехватка средств и переполненность детских домов резко сократили количество свободных мест, а большинство детей были слишком малы, чтобы жить и работать самостоятельно. Бездомные дети не могли быть помещены в обычные школы, потому что им негде было жить и некому было их содержать. Городские работники не хотели брать на себя бремя и расходы по содержанию лишнего ребенка, когда площадь квартир и доходы были сильно ограничены; кроме того, многие боялись принять к себе хулигана с улицы. Бессмысленно было отправлять детей в народный суд, где судья сталкивался с тем же узким выбором вариантов. Он мог приговорить их к испытательному сроку, для чего требовался опекун, или поместить их в детский дом, где не было места. Шейман объяснял, что комиссии так часто прибегали к устным выговорам, потому что у них было так мало альтернатив[282].
Комиссии оказались в затруднительном положении. Возложив на себя задачу искоренения преступности и беспризорности среди несовершеннолетних, они не имели в своем распоряжении ни достаточных карательных, ни реабилитационных средств. Кроме того, им не хватало сотрудников, работа в них плохо оплачивалась, им не предоставлялась поддержка со стороны других общественных организаций. В этих условиях комиссии напоминали огромную бюрократическую вращающуюся дверь, что пропускала тысячи беспризорников, обрабатывала статистику их жизней и выталкивала их обратно на улицы.