Голод усугубил острую нехватку продовольствия, которая стала проявляться уже к концу гражданской войны. К 1920 году разгневанные крестьяне по всему югу страны восставали против политики реквизиции зерна для обеспечения армии и городов. Их действия вскоре затронули все отрасли экономики. Когда государственные закупки зерна сократились, шахтеры и нефтяники вернулись в деревни, чтобы добывать еду, это вызвало дефицит топлива, который привел к остановке железных дорог и заводов. Столкнувшись с перспективой восстания в деревнях и голода в городах, большевики остро ощутили необходимость налаживания отношений с крестьянством, увеличения сельскохозяйственного производства и восстановления промышленности. В феврале 1921 года Ленин предложил Политбюро, казалось бы, незначительную меру по исправлению ситуации. Правительство должно было заменить практику реквизиции зерна натуральным налогом и разрешить крестьянам продавать излишки. Эта мера, принятая на X съезде партии в 1921 году, вскоре стала известна как Новая экономическая политика, или НЭП. Делегаты приняли это предложение с готовностью, хотя, как заметил Э.Х. Карр, «его значение едва ли было осознано в полной мере в то время»[243].

НЭП начинался как простая мера по увеличению производства зерна и изначально не был задуман как комплексная экономическая политика. Однако возрождение рынка вскоре оказало значительное влияние на промышленность и социальную сферу. Меры, затрагивающие производство, заработную плату, занятость, банковское дело и бюджетирование, неизбежно вытекали из первоначального решения государства разрешить свободный сбыт зерна. В июле 1921 года правительство приняло декрет, разрешающий кооперативам и частным лицам арендовать национализированные предприятия. Месяц спустя на государственных предприятиях были введены учет затрат и децентрализация. Продовольственные пайки – распространенная форма оплаты труда во время гражданской войны – были отменены. На руководителей предприятий была возложена ответственность за выплату заработной платы, закупку сырья и продажу готовой продукции. Число рабочих, получавших государственные пайки, резко сократилось – с 1 500 000 в октябре 1921 года до 500 000 к лету 1922 года[244]. В августе правительство вновь ввело государственный бюджет – практику, от которой с презрением отказались в годы гражданской войны. В сентябре стала обязательной оплата всех государственных услуг и учреждений, включая столовые, детские сады и другие социальные услуги[245]. К концу 1922 года переход на «коммерческие принципы» был завершен.

Таким образом, НЭП принимался по частям в течение двух лет. Хотя партия изначально не рассматривала его как «всеобъемлющий поворот», ее первоначальное решение разрешить крестьянам доступ к свободному рынку сельскохозяйственной продукции имело далекоидущие последствия[246]. Хотя на X съезде РКП(б) никто не выступил против НЭПа, по мере того как становились очевидными все последствия этой политики, росло число критиков. Шляпников, член партии и бывший участник Рабочей оппозиции, на XI съезде партии в 1922 году пожаловался, что НЭП приносит пользу крестьянам за счет рабочих. Недовольные сторонники социального обеспечения громко жаловались на негативное влияние НЭПа на женщин и детей. Тем не менее политика была явно успешной в увеличении производства зерна и возрождении промышленности; ее быстрые достижения нивелировали многие из ранних критических замечаний[247].

Одним из негативных последствий НЭПа стало сокращение услуг, предоставляемых нуждающимся женщинам и детям. С переходом на сметный учет закрылось множество предприятий, а безработица, особенно среди женщин, быстро росла. Сокращая государственные расходы, правительство уменьшило поддержку детских учреждений, переложив расходы на их содержание на плечи местных властей. Однако на практике местных средств на содержание учреждений не хватало. Более того, многие местные исполнительные комитеты предпочитали направлять скудные ресурсы в прибыльные предприятия, закрывая при этом тысячи детских учреждений[248].

Сочетание закрытий и постоянного высокого спроса привело к еще большей переполненности оставшихся детских домов. В 1921–1922 годах партия и государство издали ряд постановлений, направленных на сокращение числа детей в учреждениях. Были введены новые правила приема, и большое количество детей было исключено. Теперь принимались только сироты и дети, потерявшие родителей в Красной армии. Дети технических и педагогических работников, дети, имеющие родителей или родственников, а также подростки старше 16 лет больше не подлежали приему. В первую очередь принимались сироты, чьи родители-красноармейцы погибли на фронте, затем дети вдов красноармейцев, потом другие сироты[249].

В соответствии с новыми правилами чиновники отправляли большое количество детей к родственникам, частным опекунам, в производственные артели, мастерские и крестьянские семьи. Государство разработало планы по реорганизации детских домов в самодостаточные рабочие колонии и выделило участки земли, чтобы они могли прокормить себя[250]. Были организованы торговые школы для обучения промышленным и сельскохозяйственным навыкам. Создавались столярные, слесарные и швейные мастерские. Отдельных рабочих, а также предприятия и учреждения поощряли брать на себя ответственность за предоставление детям жилья и их обучение. В условиях нехватки ресурсов государственная политика подчеркивала важность обучения ремеслу и становления самостоятельным членом общества. Дети должны были по возможности сами оплачивать свой труд в индивидуальной крестьянской семье, в цеховом ученичестве или в самодостаточной колонии. Было очевидно, что всеобъемлющая государственная поддержка невозможна.

Детские дома сильно пострадали, но еще больший урон резкое сокращение государственного финансирования нанесло детским садам. Многие из них вообще не получали никакой поддержки и были вынуждены закрыться, что создало новые трудности для работающих матерей-одиночек. В циркуляре для губернских и уездных отделов социального воспитания откровенно признавалось: «Существующая сеть дошкольных учреждений не обслуживает даже самую нуждающуюся часть рабочего населения». Согласно циркуляру, дошкольные учреждения обслуживали лишь 1,8 % населения России[251]. По мере того как по всей стране закрывались детские сады, Наркомат просвещения пытался заставить губернские органы выполнять свои обязательства. В январе 1923 года Наркомат издал декрет, «категорически требующий прекратить дальнейшее закрытие сети дошкольных учреждений». Он предписывал местным властям сохранить минимальное количество детских садов в каждой губернии и уезде и финансировать их из местных бюджетов[252]. В другом циркуляре, адресованном губернским отделам народного образования, отмечалось, что при переходе на местное финансирование сокращение центров происходило «довольно резко и носило чисто стихийный характер». Местные власти по собственной инициативе приняли решение о закрытии центров. Циркуляр мрачно подводил итоги НЭПа: «Вся работа, проделанная за последние пять лет в области дошкольного воспитания, свелась почти к нулю»[253]. Заведующая дошкольным отделом при Наркомате просвещения также особо отметила катастрофу, которую принес НЭП. Она недвусмысленно заявила в своем докладе: «Стихийное закрытие учреждений в то время разрушило дошкольную работу»[254].

Правительство пыталось компенсировать экономические последствия НЭПа с помощью добровольных кампаний по сбору средств. В феврале 1923 года Деткомиссия, Наркомат просвещения и Наркомат здравоохранения начали кампанию в пользу больных и беспризорных детей: организации собирали деньги в городах и хлеб в сельской местности. ВЦИК и Деткомиссия признали, что «нужны большие материальные средства, которых в достаточном количестве в распоряжении государства нет». Деткомиссия добавила: «Положение наших детских учреждений очень тяжелое»[255]. Через год II cъезд Советов СССР учредил фонд имени Ленина для ликвидации беспризорности. Президиум ЦИК выделил 100 миллионов рублей и отдельные местные фонды в каждой республике, крае, области. Совнарком выделил 20 миллионов рублей: 10 миллионов из бюджета РСФСР и еще 10 миллионов, которые должны были быть собраны с местных организаций и добровольных пожертвований. К сожалению, сборщикам удалось собрать лишь 1 миллион рублей из добровольных источников, и общая сумма оказалась значительно ниже первоначальных ожиданий[256]. Деткомиссия продолжала жаловаться на недостаток материального обеспечения, плохие условия и тесноту в детских домах.

Несмотря на героическую борьбу Деткомиссии за организацию помощи, добровольные пожертвования обедневшего населения не могли поддержать сеть детских учреждений, и, несмотря на декреты, организационные мероприятия и попытки сбора средств, детские учреждения продолжали закрываться. Число детских учреждений в губернских центрах России сократилось с 3971 в октябре 1923 года до 3377 в апреле 1924 года и до 2836 в январе 1925 года. Число детей в учреждениях сократилось с 252 317 в 1923 году до 239 776 в 1924 году и до 228 127 в 1925 году. В отчете Деткомиссии за 1926 год отмечалось, что в оставшихся учреждениях по-прежнему не хватало обуви, постельного белья, одежды, других вещей, и они остро нуждались в ремонте[257]. Сокращение числа детских домов и яслей в период НЭПа невольно увеличило число беспризорников, поскольку потребности женщин и потребности детей образовали тесные, чередующиеся звенья порочного круга. Не имея детских садов, многие матери-одиночки не могли искать работу, а не имея работы, они не могли содержать своих детей, которые, в свою очередь, убегали из обедневших домов, чтобы присоединиться к беспризорникам на улицах. Большое количество беспризорников вынуждало государство перераспределять скудные ресурсы из детских садов в детские дома, увеличивая трудности как работающих, так и безработных матерей и в конечном итоге только увеличивая число беспризорников.

Не менее важно и то, что отсутствие ухода за детьми серьезно подрывало любые попытки освободить женщин. У матерей не было возможности приобрести профессиональные навыки, получить образование или участвовать в общественной и политической жизни. Замужние матери, зависящие от зарплаты мужа, оставались привязанными к семье. Матери-одиночки находились в еще более тяжелом положении: они не могли присматривать за своими детьми, если находили работу, и не могли содержать их, если не находили. Вот мнение одного из очевидцев о бедственном положении женщин в тот период:

«Если мать обращается в ясли или в детский дом, ей отвечают: „у этого ребенка есть мать, а мы берем только круглых сирот“. Они по-своему правы: конечно, в первую очередь приходится пристраивать совсем бесприютных. Но и мать по-своему права, когда она думает, что лишения, нужда, роды вконец истощили ее, что ее заработка не хватает даже на ее собственное голодное существование, что невозможно работать и одновременно ухаживать за ребенком»[258].