Весной 1921 года сильная засуха поразила Поволжье, юг Украины, Крым и Северный Кавказ. От возникшего в результате голода пострадали 25 миллионов человек в 34 губерниях[224]. Голод и болезни уничтожили 90–95 % детей в возрасте до трех лет и почти треть детей постарше. Тысячи выживших детей – бездомных, голодных – хлынули на центральные железнодорожные станции и заполонили рынки и улицы городов[225]. В истеричной телеграмме сотрудника службы помощи говорилось, что город Бузулук был буквально «заполонен детьми», так что «трупы замерзали на улицах, валялись в беспорядке». Более 3000 грудных детей стали сиротами. Сотрудник заявил: «Мы должны быстро оказать помощь 38 тысячам детей, иначе город от детей задохнется». В Уфе насчитывалось 65 000 бездомных детей, в Оренбурге – 55 000, Симбирске – 36 000, Челябинске – 48 000. По всем городам «валялись трупы, не убранные». Страдальческая телеграмма продолжала: «Дети-дошкольники умирают в родных деревнях, у иссохших грудей матерей и на измученных руках отцов»[226].
Осенью 1921 года в Кубано-Черноморский район хлынуло 60 000 детей. В городах Краснодар и Армавир насчитывалось 43 000 беспризорников. Только в Ставропольской губернии насчитывалось 108 000 голодающих детей[227]. Ежедневно от 200 до 500 детей просились, чтобы их приняли в детские дома, которые были не в состоянии всех накормить, разместить и одеть[228]. Детские дома в Поволжье были переполнены больными и умирающими детьми на 300–500 %[229].
Журналист описал переполненный приемный пункт с 500 детьми, многие из которых страдали от тифа, холеры и туберкулеза. «Прижавшись к кроватям, они лежат и стонут рядами в длинной сырой комнате без тепла, без простыней и одеял, без лекарств, без ничего». Те, кто не был тяжело болен, сидели в саду, «не двигаясь, не улыбаясь, не разговаривая». Журналист поговорил с врачом пункта, который сказал: «У нас ничего нет, и поэтому они умирают»[230]. В телеграмме в Деткомиссию отмечалось, что в детских домах находится несколько тысяч детей «без одежды, голых, босых, больных, покрытых экземой и пятнистой лихорадкой». По региону прокатились эпидемии, свирепствовали преступность, нищенство и проституция[231].
Согласно неполным данным за 1921–1922 годы, в стране насчитывалось 6603 детских дома, в которых содержалось 540 000 детей[232]. В провинциях, охваченных голодом, было 611 учреждений, в которых содержалось 36 549 детей[233]. Один из организаторов беспомощно отметил, что условия в домах ужасны и что дети умирают повсюду: «Они умирают в домах, на улицах, куда бы судьба их ни забросила, они встречают смерть». Условия в некоторых домах были настолько ужасными, что персонал разбегался: людей нельзя было убедить работать в них. Другие дома просто закрывались из-за нехватки еды. Дети исчезали на улицах[234].
Тысячи крестьян пытались бежать из региона на поездах.
Деткомиссия организовала массовую эвакуацию: двумя годами ранее детей отправляли из городов в зернопроизводящие районы, а теперь голодающих детей сажали в поезда и отправляли прочь из тех же самых районов. От 120 000 до 150 000 детей были вывезены из охваченных голодом провинций в уже перегруженные детские учреждения и наспех организованные приюты[235]. В итоге было эвакуировано до четверти миллиона детей[236]. Из-за плохого планирования и координации некоторые поезда не получили продовольствия, в результате чего многие дети погибли в вагонах. Чиновник из отдела эвакуации Наркомата здравоохранения гневно потребовал от местной эвакуационной комиссии объяснить большое количество смертей в конкретном поезде. Чиновник обвинил местную комиссию в том, что детей эвакуировали бессистемно, не связавшись с Наркоматом продовольствия по поводу обеспечения провизией[237]. В другом отчете говорилось, что политика эвакуации «сыграла печальную роль в несчастьях детей»[238].
Деткомиссия отправляла длинные эшелоны с продовольствием и медикаментами в Казань, Самару, Уфу, Симбирск и Бугульму – города, среди населения которых было много беженцев. В каждом поезде предоставлялось более 6000 обедов в день[239]. Наркомат продовольствия взял на себя ответственность за питание 1 500 000 детей и 500 000 взрослых[240]. К весне 1922 года в районе голода насчитывалось 10 588 общественных кухонь, которые обслуживали более 1,5 миллиона человек. Школы закрывались и вновь открывались как кухни для брошенных и осиротевших детей.
Несмотря на масштабные усилия Деткомиссии дети ужасно страдали. Наркомат просвещения получал лишь половину пайков, необходимых для питания детей, содержавшихся в различных его учреждениях. В среднем каждая губерния получала от 2000 до 4000 пайков на каждые 10 000 – 20 000 детей. Провинции, принимавшие детей из голодающих районов, не получали дополнительных пайков[241]. Детские дома не могли справиться с притоком новых детей: просто не хватало еды. Вынужденно отступив от положения Семейного кодекса 1918 года, запрещавшего усыновление, правительство начало помещать детей в более обеспеченные крестьянские семьи в других районах.
В условиях почти полного экономического коллапса сотни тысяч детей нуждались в немедленном крове, пище, медицинской помощи и уходе. Семья не отмирала постепенно, жестокие удары войны и голода быстро осуществляли то, что советские теоретики представляли себе в гораздо более отдаленном будущем. Как позже объяснял педагог П.И. Люблинский: «Государственное содержание детей рисовалось в социалистических проектах как сравнительно более отдаленный этап развития социализма, при котором экономические силы страны достигнут значительного развития. Однако советская власть была вынуждена взяться за эту задачу в условиях небывалого экономического истощения»[242].