Бездомные дети бродили по улицам российских городов задолго до 1917 года, но людские потери и социальные потрясения Первой мировой войны, гражданской войны и голода 1921 года увеличили их число в ошеломляющих пропорциях. Один историк назвал период с 1914 по 1921 год «демографическим землетрясением»: 16 миллионов человек погибли во время мировой войны, гражданской войны, голода и эпидемий[206]. Два с половиной миллиона человек не вернулись с полей сражений Первой мировой войны, еще миллион погиб в гражданской войне. Мужчины и женщины, не видевшие сражений, погибали от голода, холода и болезней. Эпидемии тифа, холеры и скарлатины унесли миллионы жизней. Только от тифа в 1918–1919 годах умерли 1,5 миллиона человек. Смертность в городах выросла в три раза[207].

Семьи распадались в стремлении к выживанию, сотни тысяч детей осиротели или были брошены. Зимой 1916–1917 годов цены выросли вдвое, но доходы семей резко упали, поскольку женщины и дети заменили мужчин на фабриках, получая за это лишь часть зарплаты. Незадолго до Февральской революции в крупных городах беспризорники стали привычным явлением, а количество преступлений среди несовершеннолетних выросло более чем в два раза. Хотя нехватка продовольствия постоянно обострялась, Временное правительство мало что делало для оказания реальной помощи детям[208].

Захват власти большевиками в октябре не остановил сразу ухудшение продовольственного снабжения, и к 1918 году люди в городах умирали от голода. Писатель Виктор Шкловский так описывал свое возвращение в Петербург зимой 1918 года: «…город какой-то оглохший. Как после взрыва… Вообще все было настежь. И быта никакого, одни обломки». Урожай 1920 года едва покрывал самые необходимые потребности населения. Люди жили «липовым листом и ботвой овощей»[209]. Когда зимой 1920–1921 годов возникла угроза голода, тысячи детей были брошены на произвол судьбы. Один из делегатов съезда по детской дефективности, преступности и беспризорности, состоявшегося в 1920 году, отметил, что голод наносит непоправимый ущерб детскому населению и что дети-проститутки в отчаянии бродят по улицам[210].

Когда транспортная система пришла в упадок, нефть и уголь перестали доставляться в города. Люди топили старомодные печи мебелью, но в конце концов все топливо закончилось. Шкловский писал: «Особенно гибли люди в домах с центральным отоплением. Вымерзали квартирами»[211]. Фабрики закрывались, продукты исчезали, жители городов бежали назад в деревни. Женщина-делегат на съезде по защите детства в 1919 году заметила: «Наши города буквально вымирают». Она сообщила, что с мая по октябрь 1918 года Москва потеряла 1 200 000 человек, а оставшиеся в городах дети ужасно страдают. К 1921 году Москва потеряла половину своего населения, Петроград – две трети. Окончание гражданской войны принесло победу советской власти, но страна лежала в руинах[212].

Первая крупная встреча педагогов и общественных деятелей состоялась в 1919 году на Всероссийском съезде деятелей по охране детства. Триста делегатов собрались в Москве, чтобы обсудить насущные проблемы питания и жилья, а также сформулировать общую политику в области беспризорности. В их выступлениях и дискуссиях отразилось острое сочетание идеализма и суровой реальности, столь характерное для первых лет советской власти. Елизарова, член Президиума съезда, говорила о снабжении продовольствием, утверждая, что прежде всего необходимо оградить детей от нищеты и проституции, а также предоставить им первоочередное право на распределение продуктов питания и топлива. Распространяя идею общества как одной большой семьи на беспризорников, она заявила: «…Не должно быть обездоленных, „ничьих детей“. Все дети – дети всего государства». В своих рассуждениях о подростковой преступности и беспризорности Елизарова заняла жесткую антиавторитарную позицию. «Дети не могут быть преступниками, – заявляла она. – Не могут быть судимы, как взрослые… Дети не должны содержаться в тюрьмах, так как их следует не наказывать, а перевоспитывать». Позиция Елизаровой, основанная на прогрессивной, гуманистической традиции педагогики, была типичной для советских педагогов 1920-х годов. Она предлагала государству создавать учреждения «семейного типа» для нуждающихся детей с минимальным количеством наемного персонала. Применяя принцип самоуправления, дети сами «налаживают и поддерживают порядок». Учреждения должны были придерживаться политики «открытых дверей», позволяя детям вступать или покидать общество по своему желанию. Поместья бывших дворян, по ее мнению, наконец-то могли бы выполнять общественно полезную функцию в качестве мест для детских колоний[213].

Лилина, еще одна делегатка, повторила концепцию Маркса, изложенную в «Коммунистическом манифесте», говоря о развитии ребенка в терминах «всесторонне развитых личностей, где каждый индивидуум будет артистом, художником на своем месте». Многие делегаты выразили большую уверенность в способности государства заменить семью. Женщины-делегаты с энтузиазмом отмечали, что социализация воспитания детей будет способствовать освобождению женщин. А один из делегатов радостно воскликнул: «А как же освобождение детей!»[214] Делегаты с оптимизмом представляли себе будущее, в котором все дети, не страдая от голода и нужды, будут иметь возможность реализовать свои индивидуальные способности. Дети будут освобождены от семьи и получат возможность самостоятельно управлять своими демократическими институтами. Государство будет оказывать мягкое, но эффективное влияние на несовершеннолетних правонарушителей, делая акцент на реабилитации, а не на наказании, на моральном убеждении, а не на дисциплине.

Однако, несмотря на обнадеживающие планы и благородные намерения, делегатам все равно пришлось столкнуться с запредельными проблемами современности. За дверьми съезда тысячи детей умирали от голода в учреждениях, где не хватало даже самого необходимого. В 1918 году правительство начало эвакуировать детей из городов в детские дома на юго-востоке в надежде, что в сельских районах, производящих зерно, их будет легче прокормить. Организаторы посадили 4500 детей на поезда и отправили их в детские дома в Уфимской, Пермской, Вятской и Саратовской губерниях. Около 200 детей рабочих Путиловского завода были отправлены за город, а еще сотни – на заброшенные дачи и в бывшие дворянские усадьбы[215]. Несмотря на то, что вывоз детей из голодающих городов в сельскую местность имел смысл, эта практика часто оказывалась неэффективной и даже опасной.

Ильина, делегат от Воронежской области, гневно выступила против этой политики: «Эксперимент прошлого года по посадке детей в поезда и отправке их в Воронежскую или Саратовскую губернию провалился», – заявила она. – «Практика показывает, что эти дети живут гораздо хуже, чем дети в районе Москвы». Она обвинила организаторов перевозки в «непростительном легкомыслии». «Москва была эвакуирована слишком поспешно, – заявила она. – Их просто отправили, не спросив куда». Кроме того, услуги по уходу за беспризорниками были хаотичными и неорганизованными. Красноармейцы сбрасывали большое количество детей на Наркомат социального обеспечения. Плохо обученный персонал детских домов едва справлялся с просьбами о приеме. «Возможно, многие педагоги ошибаются в своем призвании, – с горечью заметила Ильина. – Может быть, было бы полезнее, если бы некоторые из них сели за телефон»[216].

Ильина утверждала, что детей помещают в «невыносимые условия». Хотя первоначальная идея использовать заброшенные поместья для детских домов казалась разумной, после нескольких лет гражданской войны, грабежей и разрушений многие поместья стали непригодны для проживания людей. Упрекая своих коллег-делегатов, она сказала: «Вы знаете, что дворянские усадьбы сейчас совершенно изменились. Всем известно, что дымоходы там часто разбиты, а балки сломаны. Там нет ни уборных, ни кроватей, а крыши протекают. Сажать детей в поезда и отправлять их в такие места – преступление, и это преступление совершалось в течение целого года»[217]. Ильина внесла ноту трезвого реализма в работу cъезда, подняв вопрос, который будет преследовать педагогов и социальных работников на протяжении всех 1920-х годов: как следовало поддерживать беспризорников? Правительство решило просто отправлять детей в богатые хлебом районы. Однако «каждая плодородная область с хлебом может превратиться в область без хлеба, – заметила Ильина. – Достаточно послать большой отряд реквизиционного комитета, и богатые хлебом губернии будут опустошены». Предостерегая более горячих делегатов, она заявила, что все разговоры об упразднении семьи неуместны до тех пор, пока государство не может взять на себя воспитание детей. «Мы забыли, что семья – это не только ячейка потребителей, – предостерегала она, – но и ячейка производителей… Дети не только рождаются и воспитываются в семье, но и поддерживаются своими матерями и отцами». В мрачном предвестии будущих прений Ильина отметила, что детский дом – «это общество потребителей, которые требуют готовых товаров». С экономической точки зрения дома «паразитируют», потому что «только потребляют». Ильина рассматривала семью с ясностью, которой часто не хватало более утопическим мыслителям. По ее мнению, было бы бессмысленно заменять семью детскими домами, «пока детские дома не приобретут другие основные черты семьи – ее экономическую независимость и продуктивность»[218]. И в тот самый момент условия в домах вполне оправдывали ее предупреждение.

После съезда правительство предприняло активные усилия по координации деятельности по оказанию помощи детям. В январе 1919 года Совнарком создал Совет защиты детей, в который вошли представители Наркоматов просвещения, социального обеспечения, здравоохранения и продовольствия. Совету было поручено распределять продукты питания среди детей. В мае и июне правительство разрешило бесплатно кормить всех детей до 16 лет[219]. В течение всего года Совет продолжал эвакуировать голодающих детей из Петрограда на Урал.

По мере ухудшения ситуации число детей в детских домах неуклонно росло: с 30 000 в 1917 году до 75 000 в 1918-м, 125 000 в 1919-м, 400 000 в 1920-м и 540 000 в 1921-м[220]. А. Калинина, жена председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), описала состояние детских домов в 1920 году. Дети ходили в лохмотьях, потому что государство могло выдать только 10 дюймов ткани на ребенка. На 29 человек приходилась одна катушка ниток, на 264 – пара чулок, а на 3124 – одно одеяло. Зимой в комнатах было темно и холодно, потому что не было ни электричества, ни масла. Дети месяцами носили одно и то же нестираное рванье, их тела покрывали язвы. «В этом кошмаре бесполезно было думать о какой-либо образовательной схеме», – писала она. «Дети не делали абсолютно ничего. Старшие играли в карты, курили и пили, а девочки 16 и 17 лет отдавались проституции»[221].

Несмотря на усилия Совета защиты детей, большинство беспризорников оставались без какого-либо организованного приюта. Огромные хаотичные детские лагеря возникали вокруг железнодорожных станций. Осенью 1920 года на станции Тихорецкая было размещено 300 детей, в Пятигорске – 500. Тысячи детей толпились на вокзале Ростова-на-Дону – важном пункте, соединявшем север с Кавказом, Поволжье с юго-востоком[222].

Совету было трудно координировать работу по оказанию помощи, в том числе и потому, что он не имел возможности напрямую отдавать приказы и распоряжаться ресурсами. Феликс Дзержинский, глава ЧК, все больше беспокоился о беспризорности, неоднократно сталкиваясь с нищенством, подростковой преступностью и проституцией. В 1920 году Дзержинский обратился к Анатолию Луначарскому, главе Наркомата просвещения, с тем, чтобы образовать сильный межведомственный орган с прямыми полномочиями по борьбе с беспризорниками. «Я хочу бросить некоторую часть моих личных сил, а главное сил ВЧК, на борьбу с детской беспризорностью, – объявил он Луначарскому. – Нужно создать при ВЦИК, конечно, при ближайшем участии Наркомпроса, широкую комиссию, куда бы вошли все ведомства и все организации, могущие быть полезными в этом деле… Мы все больше переходим к мирному строительству, я и думаю: отчего не использовать наш боевой аппарат для борьбы с такой бедой, как беспризорность?»[223]

В январе 1921 года Президиум ВЦИК заменил Совет защиты детей Комиссией по улучшению жизни детей, вскоре получившей название Деткомиссия. Во главе с Дзержинским, с представителями ЧК, наркоматов продовольствия, просвещения, здравоохранения и других организаций, в ее задачи входило обеспечение детских учреждений и забота о беспризорниках.