Вы могли не слышать о Гаррете Хардине, но он почти наверняка повлиял на ваше видение будущего. Хардин заболел полиомиелитом, когда ему было четыре года, и неделями лежал в постели с такой высокой температурой, что у него возникали галлюцинации [514]. В школе его дразнили калекой, и он сбежал ото всех, увлекшись игрой на скрипке, театром и в конечном итоге наукой. Позже у него развился постполиомиелитный синдром, мучительное состояние, приковавшее Гаррета к инвалидному креслу [515]. Вместе с женой Джейн они были членами группы Hemlock Society, сообщества, которое отстаивало право людей умирать по собственному желанию. Когда у Джейн развился боковой амиотрофический склероз, Хардины самостоятельно ушли из жизни после 62 лет брака.
Хардин всегда считал смерть важнейшей частью жизни. Его отец Хью работал коммивояжером, вместе с семьей он ездил из Миссури в Мемфис и Чикаго. Начиная с десятилетнего возраста Хардин проводил лето в Батлере, штат Миссури, на семейной ферме, которую он называл «единственным стабильным местом на земле» [516]. Из-за ограничений после болезни его основной обязанностью был уход за курами (их было около 500 штук) и убой одной из них каждый день на обед. Между тем он регулярно видел, как жители Канзас-Сити вывозят надоевших домашних кошек в сельскую местность. Вероятно, горожане думали, что питомцы найдут хороший дом, но по мере того, как популяция бездомных животных увеличивалась, увеличивалось и количество болезней. Большинство кошек умирали либо в лихорадке, либо в пасти фокстерьеров, проживавших на фермах.
Десятилетия спустя Хардин вспоминал этот важный урок с фермы. Убийство – это не всегда жестоко, сохранение жизни – не всегда благо. В одном из интервью он сказал: «Очень долгое время меня преследовала идея, что для всей жизни, которую можно создать, просто нет места». Это касалось и кошек, и особенно людей, численность которых стремительно росла по всему миру [514].
Хардин изучал зоологию и биологию и в конечном итоге стал преподавателем в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, но темные мысли от воспоминаний о ферме не покидали его. В 1968 году он изложил их в коротком эссе под названием «Трагедия общих ресурсов» (The Tragedy of the Commons) [517], где он описал образ пастбища, которым пользуется множество пастухов. Пастбище будет жить, если каждый ограничит количество коров. Но все пастухи страстно желали добавить еще по корове к своему стаду, а потом еще одну, и так до тех пор, пока не закончится еда и фермеры не погибнут вместе с коровами. Если уменьшить масштаб, пастбище Хардина станет нашей планетой, пастухи – человеческим видом, коровы – нашими самолетами, фабриками, карьерами и в первую очередь нашими детьми и их детьми.
Хардин использовал термин «трагедия» не для обозначения печальной истории, а в изначальном греческом смысле: исход, которого герой не может избежать, потому что такова судьба. По мнению Хардина, величайшая трагедия человечества произойдет из-за столкновения двух непреложных законов [518]. Во-первых, планета не может выдержать растущую человеческую популяцию. Во-вторых, люди слишком близоруки, чтобы заметить это, и слишком эгоистичны, чтобы заботиться о планете. «Разорение – это цель, к которой стремятся все люди, – провозгласил Хардин, – каждый преследует свои личные интересы».
Он посвятил себя попыткам прекратить разрушение и пропагандировал политику ограничения численности населения. В начале 1960-х Хардин выступил с речью в поддержку права на аборт, что в то время было табуированной темой. После этого в течение многих лет женщины подходили к нему на улицах и спрашивали, куда им идти за помощью в репродуктивных вопросах. Вместе с Джейн они отыскали возможности проводить аборты в Мексике и отправили к нужным врачам сотни женщин. Хардин считал, что их усилия по пользе «сравнимы с подземной железной дорогой времен до гражданской войны»[48] [519].
Со временем его идеи стали более фанатичными. Сначала он относился к людям как к котам – с ложным, отвратительным милосердием. Потом начал воспринимать человечество как кур на ферме. Хардин начал утверждать, что недостаточно дать людям репродуктивный выбор, нужно отнять у них свободу выбора. Ему нравилась идея стерилизации людей как метода контроля численности населения. В эссе под названием «Эгоистическая мораль в кризисных ситуациях» (Lifeboat Ethics) он выступал за прекращение международной помощи. Более богатые страны могли бы спасти себя – как пассажиры небольшого судна в море, – но только если бы они позволили голоду опустошить более бедные страны. В противном случае, писал Хардин, «менее предусмотрительные и менее способные будут размножаться за счет более способных и более предусмотрительных». Он принял ксенофобию, евгенику и в конечном итоге открытый расизм, заявив, что «идея многонационального общества – это катастрофа» [520–522].
Хардин искренне боялся за планету. А еще он боялся человечества в нравственно отсталом и ущербном виде. Хотя он предсказывал, что численность населения будет расти быстрее из года в год, рост остановился: по состоянию на 2019 год, еще до пандемии, численность населения сократилась в 25 странах [523].
К счастью, большинство людей не разделяют предубеждения Хардина, но многие принимают его мышление. Первое эссе неожиданно набрало большую популярность, и Гаррет стал знаменитостью. Он гастролировал по стране, выступая перед сотнями людей. Арендодатели в Сан-Франциско не смогли найти достаточно большой зал, поэтому он проводил там по несколько мероприятий, как гастролирующая рок-группа [524]. «Трагедию» все еще преподают миллионам студентов. Любой, кто заботится об окружающей среде, может соблазниться на ее простую логику: человечество – это проблема, и так будет всегда.
Хардин думал, что перенаселение уничтожит планету, но у него с женой было четверо детей. Это очень странная взаимосвязь между страхами пары и их действиями. Однако сегодняшние страдальцы менее склонны покупать экологичные автомобили или участвовать в митингах за защиту климата, по сравнению с другими людьми [525, 526]. Если завтра не наступит, почему бы не побаловать себя сегодня? Если все остальные добавят еще одну корову в свое стадо, зачем ущемлять себя [527]?
Как мы уже узнали, циники плохо различают ложь. Они видят плохое во всех, поэтому им сложно отличить настоящих виновников от воображаемых. В вопросе климатического кризиса есть реальные виновники. Почти две трети промышленных выбросов углерода за последние 150 лет появились от всего лишь 90 крупных компаний [528]. Один процент самых богатых людей в мире производит в два раза больше загрязнений, чем все люди с низким доходом, вместе взятые [529].
Элиты в энергетической отрасли используют мощные рычаги для поддержания статус-кво, например лоббируя сенаторов, чтобы те выступали против новой энергетической политики, и подкупая ученых для распространения дезинформации о климате [530]. Цинизм помогает делу. Когда мы решаем, что все слишком эгоистичны, чтобы защищать планету, мы покрываем людей и компании, которые наносят ей наибольший вред.
Возьмите идею углеродного следа, количества парниковых газов, которые оставляет человек, семья или сообщество. Если вы думаете об изменении климата, скорее всего, вы беспокоитесь и о своем следе. Онлайн-калькуляторы выдают красочные иллюстрации, какой вред вы лично наносите окружающей среде, и подсказывают, как можно улучшить ситуацию: есть меньше красного мяса, ездить на работу на велосипеде, отдыхать недалеко от дома.
Здорово делать выбор в пользу планеты. Но оказывается, что сама идея углеродного следа была изобретена компанией British Petroleum, и один эксперт называет это «возможно, одной из самых успешных вводящих в заблуждение PR-кампаний в истории человечества» [531, 532]. За два года British Petroleum инвестировала миллионы долларов в переосмысление климатического кризиса. Причина проблемы, по их мнению, в безрассудном потреблении людей. Выход, как они настаивают, тоже в нас. «Пора садиться на низкоуглеродную диету», – гласит реклама. Руководители энергетических компаний «пристыдили» активистов за полеты на самолетах и употребление мяса, пытаясь громкими заявлениями дискредитировать и разделить общественное движение, направленное на борьбу с изменением климата [533].
А ведь наш углеродный след во многом зависит от окружения. Людям было бы проще потреблять меньше энергии, если бы было больше зарядных станций для электромобилей, велосипедных дорожек и альтернатив чистой энергии – все, против чего выступают крупнейшие топливные магнаты [534]. Углеродный след – это часть большой маркетинговой программы, которая перекладывает ответственность за проблемы с компаний на людей, одновременно создавая системы, которые держат людей в зависимости от этих компаний [535].
Эта пропаганда орудует цинизмом, как скальпелем. Мы все виноваты, так что, можно сказать, что никто особенно не виноват. И пока British Petroleum призывала людей выбирать тофу вместо стейка, компания мало что сделала, чтобы изменить свой собственный огромный след. В 2018 году British Petroleum выделила всего 2 % бюджета на развитие возобновляемых источников энергии. А в 2019 году приобрела новый нефтяной участок – это была самая крупная их сделка за два десятилетия.
Помешательства высасывают нашу энергию – как и другие формы цинизма, оно поддерживается неверными представлениями о человечестве. Американцы думают, что агрессивную климатическую реформу не поддержит и треть нации [513]. На самом деле ее поддерживают почти две трети. Если вы хотите, чтобы политика США была направлена на сохранение окружающей среды, вы – подавляющее большинство, но, скорее всего, не знаете об этом.
Большинство людей стремятся к светлому будущему. Миллионы людей, движимые творческой дезадаптацией, действуют, чтобы приблизиться к нему. Многие уже живут в своем светлом будущем, показывая нам алгоритм действий, которому нужно следовать.