За 200 лет до Рейгана шотландский философ Дэвид Юм изложил свое видение общества: «Каждого человека априори нужно считать мошенником, потому что у него не может быть никакой иной цели действия, кроме личного интереса. Используя этот интерес, мы должны контролировать их и заставлять… сотрудничать для блага общества».

Такой подход очень простой и невероятно циничный. Люди – эгоисты, и общество может функционировать, только если запугать их и заставить притворяться, что они не такие. Джек Уэлч построил корпоративные миры для homo economicus. Юм предлагал создать правительство для этого же вида.

Государство, построенное на идеях Юма, начнет с создания конституции для мошенников [450]. Этот документ не будет гарантом свободы, напротив, он ее ограничит. Восточная Германия под руководством Штази запугивала людей и угрожала им, чтобы держать в узде. Но даже в более свободных странах некоторые живут по конституции для мошенников – обычно те, у кого меньше прав, возможностей и ресурсов. Если хотите оценить, насколько маргинальным стал человек для общества, просто обратите внимание, насколько цинично к нему относятся все вокруг.

Подобную историю пережил Уильям Гудвин. Он родился в Западном Окленде (как он сам говорит: «До того, как Окленд был облагорожен»). Отец умер, когда он был маленьким, и мать изо всех сил пыталась содержать Уильяма, его братьев и сестер. С шести лет он мыл машины и стриг газоны у соседей. Когда у матери заканчивались деньги, местный магазинчик открывал Гудвинам кредит, чтобы семья могла питаться. Гудвины были предприимчивыми, они верили в лучшее, и общество их поддерживало. «Мы и не знали, что бедны», – вспоминает Уильям [451].

Когда он пошел в пятый класс, мать похлопотала, чтобы обеспечить сыну достойное образование. Уильям сдал тесты по грамматике и геометрии и вскоре пошел в новую школу, расположенную в Окленд-Хиллз. Ко времени, когда он поступил в старшую школу, Уильям вставал в пять утра и добирался до школы с пересадкой на двух автобусах, потом он шел через парковку, заставленную новыми блестящими машинами других учеников. Если раньше он не знал, что беден, теперь явно это понимал. В новых школах Гудвин был как будто не на своем месте, и дома теперь тоже. «Он думает, что стал кем-то», – подкалывали его друзья, считая, что он слишком хорош для своего района.

Вскоре Уильям начал управлять школьным магазином, ему очень понравилось вести бизнес. После выпуска он работал в отделе продаж в сети Levi’s, а потом стал представителем в крупной страховой компании. Он поднимался по карьерной лестнице более десяти лет. Учась в Окленд-Хиллз, Уильям чувствовал себя иностранцем. Но теперь он с удовольствием жил там и ухаживал за матерью в последние годы ее жизни, а позже за своей маленькой дочкой в ее первый год.

Все рухнуло, когда у Гудвина обнаружили нейроденегеративное заболевание. Колющие ощущения в шее стали его постоянным спутником. Спина постоянно была в спазмированном состоянии. Ему было тяжело сидеть и держать голову прямо. Уильям хотел работать, но ему нужны были определенные условия. В его отделе каждый сотрудник обрабатывал по 80 страховых исков в день. Эта работа требовала быстрой реакции и привязки к рабочему месту. Гудвин не мог себе такое позволить.

Стоячий рабочий стол, более длинные перерывы, сокращение обязательного объема заявок – все это могло бы помочь Гудвину заниматься любимым делом. Но компания отправила его работать в архив. В знак уважения и учитывая его состояние Уильяму оставили прежнюю оплату труда. Среди коллег пошли слухи, что он специально придумал болезнь, чтобы перейти на более легкую работу.

Темнокожий, а теперь еще и инвалид, Гудвин собрал все американские стереотипы. Люди, которых он знал годами, позабыв его многолетний честный труд, теперь обвиняли его. Начальник сначала отправил его к целой армии врачей, чтобы те подтвердили его состояние, а потом предложил операцию, которая помогает лишь 50 % пациентов. Уильям отказался, и его уволили. Тогда он начал оформлять инвалидность.

Процесс затянулся почти на год, казалось, он специально выстроен так, чтобы человек потерял всякую надежду. Он по полдня сидел в очередях, чтобы консультант за 10 минут сказал ему, что нужно идти в другой офис, – а там все повторялось, и его отправляли обратно. Он метался от одного врача к другому, каждый раз отвечая на одни и те же вопросы. А он правда болен? А он правда хочет работать? «На меня обрушилось огромное давление, – вспоминает Гудвин, – возродились все старые стереотипы о чернокожем мужчине, который хочет всех провести».

К реальной болезни добавились оскорбления. Уильям чувствовал, что ему не доверяют, хотя он говорит правду – он был беспомощным и одиноким. В конце концов, сомнения со стороны системы начали просачиваться в его разум. «Я правда тот, кем они меня считают? – задался он однажды вопросом, глядя в окно поезда в Окленде. – Стану ли я тем, кем они меня считают?»

Заявление на пособие отклонили. Он подал апелляцию. Потом «все шло по обычной схеме». Еще больше встреч и интервью, которые больше напоминали допросы, еще больше форм, которые нужно заполнить. Ему снова отказали – а ведь количество апелляций ограничено. Он вспомнил, как бедно жил в детстве. «Я снова возвращаюсь туда, – размышлял он. – Подумать только». Уильям уже хотел сдаться, но был человек, который на него рассчитывал: «Я думал о своей дочери, о том, как стать для нее лучшим отцом. С болезнью или без, я должен был полностью сосредоточиться на ее жизни».

Он снова подал апелляцию, но на этот раз заручился поддержкой адвоката, который предоставил все те же доказательства инвалидности, которые Гудвин собирал для первых двух заявлений. Третье заявление было одобрено – на три месяца.

Гудвин посчитал, что потратил на процесс 75 часов. Судебные чиновники и врачи, оценивающие его работоспособность, получили свои зарплаты, адвокат тоже взял 15 % от причитающейся Уильяму суммы. Затем процесс начался снова – Гудвин подал заявление на получение долгосрочной нетрудоспособности.

Тем временем финансовая подушка Уильяма таяла. У него сломалась машина, и не было денег на ремонт, так он лишился возможности найти работу, приемлемую для его состояния. Вместе с дочерью он переехал к друзьям. Как он говорит: «Мы были бездомными, хотя было где жить». Прошли годы, прежде чем он добился долгосрочных льгот и снова обрел хоть какую-то стабильность.

Ради своей дочери Гудвин продолжал верить в себя, даже когда остальные не верили. Сам он перестал верить в систему. Он наблюдал, как его начальник ищет любой повод, чтобы уволить сотрудника-инвалида, «как домовладелец, пытающийся выселить арендатора». «Правительственные программы, – говорит он, – направлены на то, чтобы вы топтались на месте, они не хотят вам помочь, им нужно, чтобы ваша история продолжалась, тогда у них будет работа». Никто не доверял Уильяму, и он тоже перестал доверять в ответ.