Я вырос в Массачусетсе, и иногда летом по субботам мама возила меня и бабушку на полуостров Кейп-Код провести день у океана. Дамы оставались на берегу, а я заплывал так далеко, как мог – пока люди на пляже не превращались в маленькие размытые пятна. Продираясь сквозь волны вдали от всех, я коротал обеденные часы. В бурлящей воде я находил умиротворение. Детство было трудным периодом, и море давало мне передышку.

Это продолжалось до нападения акулы. Не на меня. В 16 тысячах километров отсюда большая белая акула перекусила австралийца почти пополам. Будьте уверены, шанс, что вас или меня ударит молния примерно в 50 раз выше, чем шанс быть укушенным акулой. И все же ужасные подробности новостного репортажа засели в моем одиннадцатилетнем сознании. По ночам мне снилось, что я падаю с большой высоты в черный, как смоль, океан, и, когда приближаюсь к поверхности, в воде появляются тусклые глаза. В следующую поездку к океану, когда уплыл от берега, я увидел в пене между волнами плавник. По крайней мере, я был уверен, что видел его. Я сразу двинул в сторону берега, а потом в течение нескольких месяцев почти не заходил в воду.

Воображаемое нападение акулы отняло у меня настоящую радость. Для многих из нас похожее случается в общении с другими людьми. Есть десятки исследований, где социальные прогнозы сравнивают с реальностью [293, 294]. Кому-то из участников экспериментов нужно было представить, как они взаимодействуют с другими людьми, а другие взаимодействовали на самом деле и потом давали отчет. Практически во всех случаях ожидания были хуже реальности. Пассажиры общественного транспорта в Чикаго и Лондоне сообщили, что начинать разговор с другими пассажирами – плохая идея, менее 25 % испытуемых сказали, что вступили бы в разговор первыми. Но когда ученые попросили пассажиров все же начать разговор с незнакомцем, многие признались, что это были лучшие 10 минут за весь прожитый день. Часто люди разговаривали о погоде, обсуждали общие интересы, а иногда случайный разговор превращался в дружбу.

Мы ошибаемся как на счет незнакомых людей, так и на счет знакомых. Люди говорят, что предпочитают вести со знакомыми небольшие светские беседы, потому что «разговоры о важном» затрагивают эмоциональную сферу и могут быть слишком тяжелыми. В действительности разговоры на глубокие темы приносят обеим сторонам больше удовлетворения. Часто люди не хотят напрягать друзей и просить об одолжении, но обычно друзья рады помочь [295]. Часто мы настроены на то, что комплименты, благодарность и поддержка не найдут отклика, но на самом деле все это повышает у окружающих настроение и способствует сближению [296, 297].

Когда люди не осознают, насколько можно ранить словами, отношения начинают рушиться: брошенные невзначай оскорбления от родителей, друзей или возлюбленных уходят под кожу, словно заноза. Сколько отношений заходят в тупик просто потому, что мы забываем, как много хорошего могут принести слова? Мы не поднимаем глубокие темы, не решаемся отправить сообщение, уверенные, что так будет лучше для всех, даже если, сблизившись, можно обрести нового друга или сохранить старого. Возможно, родители давали вам совет: если нечего сказать хорошего, лучше промолчать. Но есть другое предложение: если вам есть что сказать хорошего – обязательно выскажитесь.

Общение с другими – гораздо более приятный и значимый процесс, чем многие думают. Это хорошая новость. Плохая новость – это трудно осознать, отчасти из-за склонности к негативу. Когда мы представляем общение с незнакомцем, в голове сразу рождаются наихудшие сценарии: отказ, леденящая кровь пауза, мы видим, как этот человек закатывает глаза и надевает наушники. Когда мы представляем, как говорим то, что собирались сказать в реальной жизни, мы всегда можем представить последующую катастрофу. Это как социальные акулы: опасность, которая встречается гораздо реже, чем мы думаем, но настолько пугающая, что она в итоге доминирует в нашем сознании.

Будучи в тайне интровертом, я как натянутая струна между ожиданием и реальностью. До и после публичных лекций мне нравится проводить время в одиночестве. Если я в это время встречаю знакомого – покрываюсь холодным потом, а потом беспокоюсь, что он может это заметить, из-за чего потею еще больше. Сам я стараюсь не отменять встречи, но безмерно радуюсь, когда другие это делают. И все же после общения я чувствую себя иначе. Множество раз – перед вечеринкой или ужином – у меня было чувство, что я готов заплатить немыслимую сумму денег, лишь бы остаться дома, но спустя всего несколько часов я уже радовался встрече с друзьями.

Для меня такие выходы похожи на тренировку: да, сначала звучит ужасно, но во время общения и после я чувствую себя прекрасно. Кажется, это относится и к другим интровертам. В ходе нескольких исследований испытуемых просили вести себя так, будто они экстраверты – общительные, разговорчивые и напористые; или интроверты – тихие и пассивные, в течение нескольких часов или дней. Те, кто проявлял экстраверсию, сказали, что почувствовали себя счастливее, даже если по умолчанию они были интровертами [298–301].

Боязнь нападения социальных акул может быть отражением неуверенности в себе – «да я и шутить совсем не умею», «у меня изо рта пахнет» или «для друзей я просто обуза». Но часто за этим скрывается наше негативное отношение к другим. Ацуши Ватанабэ считал, что его предали родители, и видел предателей во всех вокруг. Алан Тео, психиатр, который изучает хикикомори, описывает схожее мироощущение у других пациентов. Он говорит: «У человека появляется чувство, будто с ним поступают несправедливо. Это развивает подозрительность и неприятие таких масштабов, что они кажутся совершенно несоразмерными реальности» [285].

Дух цинизма прокрался и на мой преподавательский задний двор. Каждую осень я преподаю вводный курс психологии сотням студентов Стэнфорда. Часы, проведенные с ними, помогают мне чувствовать пульс жизни студенческого городка. В 2020 году обучение стало виртуальным из-за пандемии. На онлайн-занятиях студенты рассказывали, как сильно хотят вернуться в университет к своим друзьям. В 2021 году они вернулись, но что-то изменилось. Жизнь в студенческом городке будто поутихла. Студенты жаловались, что им стало сложнее знакомиться с людьми и даже общаться со сверстниками, которых они уже знали до пандемии.

Мне стало интересно, могут ли у студентов быть неправильные представления о сверстниках и может ли это мешать их социальной жизни. Так что в 2022 мы устроили собственное исследование, в котором опросили тысячи студентов. В исследовании было два типа вопросов. Первый – о них самих. Насколько они заботятся о своих сверстниках, любят ли они помогать другим людям и хотят ли общаться с незнакомыми студентами? Второй тип касался их восприятия среднестатистического студента Стэнфорда.

Так мы узнали о существовании сразу двух Стэнфордов. Первый – настоящий, который состоит из оценок студентами самих себя. Это сообщество было необычайно теплым. Целых 85 % студентов ответили, что хотели бы встретить новых друзей. Также 95 % ответили, что с радостью помогают сверстникам, которые чувствуют себя подавленными. Они показали высочайший уровень эмпатии. Второй Стэнфорд – тот, что был в умах студентов, – оказался неуютным и злым местом. Опрошенные считали, что «среднестатистический» сверстник – человек недружелюбный, бессердечный и склонный к осуждению.

Мои ученики не одиноки. Я проводил опросы и в школах, и в государственных учреждениях, и в международных компаниях – почти каждый раз одна и та же история. Среднестатистический опрошенный всегда эмпатичен и заинтересован в поддержке других. Воображаемый среднестатистический человек не отличается добротой, склонен к конкуренции или вообще откровенно токсичен.

У людей неверное представление о социальных взаимодействиях, потому что они недооценивают друг друга. Как и другие формы склонности к негативу, эта тоже имеет свое проявление, только речь не о превентивных ударах, а о превентивном отступлении. Опасаясь недружелюбных людей в своих мыслях, мы начинаем избегать реальных. Чем менее добрыми студенты Стэнфорда видели своих сверстников, тем менее охотно они сами делились проблемами с друзьями или начинали разговор с однокурсниками. Чем реже они шли на риск, тем меньше возможностей у них было, чтобы опровергнуть страхи и осознать, как много вокруг заботливых и открытых людей.

По всему миру молодые люди все чаще страдают от тревожности, депрессии, расстройств пищевого поведения и самоповреждающих действий. Одним из виновников стала изоляция, которая, в свою очередь, может быть отражением скрытого цинизма – идеи о том, что другие не хотят иметь с нами дел и не нуждаются в нас [302].