Появление детей меняет жизнь навсегда. Для меня родительство открыло пространство, где я могу отказаться от чужого одобрения. Для Линды, матери Эмиля, изменения стали неожиданными и мучительными. Вскоре после родов в голове Линды появились навязчивые голоса – жестокие, демонические, они насмехались и обвиняли ее – последствия мучительной шизофрении. Запертая в ловушке собственного разума, она ушла от Эмиля и Билла и скиталась по улицам Пало-Альто. Беззащитная и одинокая двадцатипятилетняя женщина. Насилие стало ее постоянным спутником. Когда Линда обратилась за лечением, жестокая психиатрия 1970-х годов тоже не дала облегчения.

По печальному стечению обстоятельств именно рождение любимого ребенка спровоцировало болезнь, которая помешала Линде быть с ним. Она появлялась в жизни Эмиля время от времени – порой растрепанная и потерянная. Их ранние встречи во многом были небезопасными. Все это могло повлиять на Эмиля. Он мог стыдиться матери или считать, что ее страдания – его вина. Он мог прийти к выводу, что жизнь несправедлива и отвратительна, мог возненавидеть людей, которым все давалось легко. Но ничего такого не произошло. Почему?

Все начинается с семьи. Несмотря на то, что отец Эмиля воспитывал его в одиночку и жили они довольно бедно, Билл всегда был рядом с сыном и включал свою «ненавязчивую заботу», которую запомнил Эмиль. И хотя общение с матерью было для Эмиля всегда чем-то непредсказуемым, они с мамой явно заботились друг о друге. Уже подходя к дому, прямо перед встречей с Эмилем Линда была расстроена из-за болезни – она боролась с голосами. Усилием воли женщина заставляла их замолчать на время, пока находилась с сыном. Семья и друзья вспоминают, что их встречи были наполнены миром и теплом. Мать и сын смогли создать свое небольшое пространство, скрытое от сложного мира и дьявольских голосов. И они занимались тем, что дети и родители умеют делать лучше всего: любили друг друга.

Линда умерла, когда Эмилю было за тридцать [115]. Тогда он жил на другом конце страны и в последний год ее жизни постоянно летал к ней, отстаивал ее интересы перед врачами и спал на полу ее больничной палаты – он стал для нее таким родителем, каким она никогда не могла стать для него. После смерти Линда продолжала жить в воспоминаниях Эмиля, не вопреки ее страданиям, а благодаря им. У него не было «нормальной» матери, но с самого начала он увидел в ней героя, что повлияло на его мировосприятие.

Несколько разных людей сказали мне, что отношения Эмиля с Линдой наделили его скрытыми «сверхспособностями». Один из его друзей вспоминал: «С самого детства Эмиль понимал, что замечательные люди могут оказаться в ужасных обстоятельствах не по своей вине» [116]. Любознательность была частью его натуры; поспешные суждения казались чем-то чуждым. Скептицизм стал основой ученой карьеры Эмиля и научил его быть терпимым в деятельности миротворца.

Многие живут среди руин своих худших жизненных моментов, запертые в ловушке хронического разочарования, цинизма и потерь. У Эмиля страдания настроили антенну, которая улавливала страдания других и учила состраданию. Знание, что страдания воспитывают доброту, старо как мир. После пережитого насилия в течение нескольких недель выжившие отмечают повышенный уровень эмпатии. Жители районов, разоренных войной, гораздо охотнее идут на контакт, чем жители других городов. Многие исследования доказали, что люди, пережившие большие страдания, с большей вероятностью помогут незнакомцам [117–119].

Почему боль закрывает сердца у одних людей и открывает у других? Многое имеет значение, но в особенности – чувство общности. В Мано, районе японского города, где люди доверяют друг другу, землетрясение стало катализатором сотрудничества. В районе с меньшими показателями доверия Микура – все пошло прахом. У одиноких людей тяжелые времена часто усиливают одиночество, травма трансформируется в хроническое разочарование. Но если у человека есть поддержка – как у Эмиля, – шанс стать лучше в сложных условиях гораздо выше [120, 121].

В 2019 году Эмиль, у которого уже был хирургический шрам у основания черепа, рассказал друзьям и коллегам о своих детях, которым суждено было вскоре остаться без отца. Он сказал: «Травма может иметь разные последствия для детей – плохие или поразительно хорошие. Все зависит от окружения, в котором дети находятся». Вместе со Стефани он сосредоточился на том, как создать условия, в которых их дети смогут развиваться, проходя сложные жизненные уроки. Каждый из детей отреагировал на новость о болезни Эмиля по-разному. Шестилетняя Клара забралась на полку в бельевом шкафу и закрыла дверцу. Четырехлетний Аттикус начал без перерыва говорить о смерти – он хотел узнать, в каком порядке умрет каждый в семье и что ему делать, когда он останется единственным живым.

Стефани и Эмиль отреагировали так же, как, скорее всего, поступил бы Билл – с ненавязчивой заботой. Эмиль взял доски, молоток и гвозди и помог Кларе соорудить внутри бельевого шкафа укромный уголок со ступеньками и перилами, они принесли туда фонарик и ее любимые мягкие игрушки. «В итоге шкаф не стал убежищем, в котором можно спрятаться от меня, – говорил Эмиль, – он стал убежищем, в котором можно спрятаться от всего этого [стресса из-за новости о болезни]». Когда Аттикус завел разговор, что он будет делать после смерти Эмиля, Стефани спросила, сможет ли она присоединиться к нему? Тогда они нарисовали карту мест, куда пойдут, и составили план, как будут вспоминать папу. Родители приняли эмоции детей такими, какие они есть [122]. Если травма передается из поколения в поколение, Эмиль и Стефани четко решили передать вместе с ней любовь и силу к преодолению.

Не все родители готовы проявить такую безграничную преданность к своим детям, и не всем детям повезло жить в условиях ненавязчивой заботы. Но даже для нас – всех остальных – непрочная привязанность не является пожизненным приговором. Работая над собой и над построением новых отношений, неуверенные в себе люди могут обрести «заслуженную привязанность»: чувство безопасности и общности в дальнейшей жизни [123, 124]. Мы можем взрастить доверие и надежду с нуля [125].

Меган, которая стала жертвой теории заговора QAnon, обрела спасение через семью. Ее молодой человек Томас, оправившись после первоначального шока, твердо решил не бросать Меган. Он никогда не притворялся, что принимает идеи движения QAnon, но безоговорочно принял Меган. Он говорил ей так: «Я не верю в то, что ты рассказываешь, но я знаю твою душу и люблю тебя». Такие же принятие и открытость по отношению к Меган проявил ее отец Гарольд.

Многие, подобно Томасу и Гарольду, пытались наладить связь с кем-то из членов семьи, кто оказался в трудной жизненной ситуации, и все равно теряли эту связь из-за конспирологических теорий. Но для Меган низшая точка погружения стала поворотным моментом. Чувствуя безопасность в кругу близких людей, она начала возвращать уверенность в завтрашнем дне.