К восьми часам утра того дня в июне 2020 года Меган уже не была прежней [98]. Всю ночь она смотрела ролики, посвященные теории заговора QAnon, и теперь верила, что все мировые проблемы – результат сговора 12 олигархов, происходящих из одного шумерского рода, которые управляют глобальной сетью торговли детьми. Открывшийся ей мир ужасал, но в то же время Меган чувствовала радость. «Благодать Божия снизошла на меня», – вспоминает она.
Меган поделилась своими мыслями в социальных сетях, она написала пост, что Билл Гейтс использует пандемию COVID, чтобы организовать слежку за человечеством. «Он использует вакцины, чтобы внедрять микрочипы, по которым можно сканировать человека, как продукт», – предупреждала она, подкрепляя текст видеороликами из Интернета в качестве «доказательств». Начались нападки. Люди высмеивали ее и удаляли из друзей. Парень Меган открыто говорил ей о своем страхе, что она может убить его во сне. Подобная реакция ее расстроила, но в сети девушка оставалась до жути дипломатичной. В одном из комментариев она отвечала: «Во-первых, хотя моя точка зрения отличается от твоей…это НИКАК не влияет на мое отношение к тебе – полное любви, уважения и признательности».
Меган могла позволить себе быть вежливой, потому что была уверена в себе. Она говорила, что выбрала «красную таблетку». Это отсылка к фильму «Матрица», где главный герой Нео (Киану Ривз) выбирает между синей таблеткой, которая оставит его в блаженном неведении, и красной – которая откроет для него страшную правду. Краснотаблеточники проявляют себя по-разному: от сторонников теории заговора до неистовых онлайн-женоненавистников, но всех их объединяет одно убеждение – чем больше знаешь, тем ужаснее выглядят люди. Меган была уверена, что бо́льшая часть мира просто спит. И ее миссия – «помочь им проснуться».
Меган совсем не была похожа на типичного приверженца идей движения QAnon. Сама она относила себя к прогрессивным жителям Калифорнии, изучала основы целительной медитации и ненасильственного общения – технику разрешения разногласий посредством эмпатии. Она искала, какие «неудовлетворенные потребности» прячут люди за вспышками гнева (это может быть желание заботы или быть услышанными).
Меган могла разделить эмоциональный голод, потому что сама испытывала его большую часть жизни. Выросшая на Среднем Западе, она черпала тепло из крепкой связи с отцом Гарольдом. Отец был вечным оптимистом, «принимал все, что приносит ему жизнь». Он дарил Меган любовь и осыпал похвалой. Ее мать, напротив, была нервной и отстраненной.
Вскоре после девятого дня рождения Меган Эйлин выгнала Гарольда из дома. Он не хотел уходить, но «принял» и это. Меган в оцепенении смотрела, как его маленькая зеленая «Хонда» скрылась за поворотом на дороге, ведущей к их дому. В течение года Гарольд нашел себе новую девушку и поселился в трех тысячах километров от прошлого места жительства. Все детство Гарольд был для Меган источником радости и безопасности. Развод был похож на ампутацию. Как только появилась возможность, она сразу поехала в Калифорнию, чтобы быть с Гарольдом. Так, перескакивая с одного края страны на другой – живя то с одним, то с другим родителем в течение всех школьных лет, – Меган не имела возможности по-настоящему рассчитывать ни на одного из них.
В Гарольде Меган видела жертву и считала, что именно Эйлин разрушила их семью. Недовольство матерью быстро превратилось в настороженное отношение к учителям, врачам и остальным людям, кто имел над ней власть. Некоторые из убеждений Меган были довольно привычными (как она сама мне сказала, «все политики куплены»), некоторые – менее стандартными (теракт 11 сентября был «организован внутренними силами»). В 2016 году она увидела редкий проблеск надежды в президентской кампании Берни Сандерса. Меган нравилась искренность этого кандидата, она разделяла его ужас в обсуждениях темы неравенства в распределении богатств. Тем летом она раздавала открытки и футболки с изображением широкой улыбки Берни и по пять раз в день писала в социальных сетях, как сильно он нужен стране.
Когда Сандерс проиграл выборы сначала в 2016, а потом и в 2020 году, последние остатки веры Меган в систему рухнули. Потом была пандемия. Прирожденный экстраверт, она страдала в изоляции. Вдобавок ее парень Томас впал в депрессию, когда полицейский убил Джорджа Флойда[14]. Их квартира, как и у многих в то время, превратилась в угнетающее место, где нечем дышать. Среди череды унылых дней Меган пришло сообщение от подруги, она попросила девушку посмотреть видео под названием «Падение Кабала». Самое подходящее время.
Теории заговора часто привлекают фанатизмом и насилием. Но это не случай Меган. Она просто в глубине души чувствовала, что что-то не так – и в ее жизни, и в мире в целом. Движение QAnon дало этому страху лицо. Да, с миром что-то не так, но теперь она знала почему, и была уверена, что обязательно появятся герои, которые все исправят. А еще она почувствовала себя не такой одинокой. Старые друзья не приняли ее мрачные фантазии, но те, кто разделял ее взгляды, быстро заняли их место. Новые друзья хвалили Меган за то, что она решилась приподнять занавес вместе с ними. Она вспоминает: «Это было как глоток свежего воздуха. Разговоры глаза в глаза, внимательные слушатели, сочувствие. Такой контраст по сравнению с тем, как я жила раньше». Сообщество QAnon стало для нее спасительным Гарольдом в мире недовольных Эйлин.
Психолог Карен Дуглас изучала теории заговора более десяти лет. Она пишет, что многие люди тяготеют к такому типу мышления, «когда их экзистенциальные потребности находятся под угрозой, как способу компенсировать эту угрозу» [99]. По сравнению со скептиками, сторонники теории заговора, как правило, более тревожны, говорят, что им сложно контролировать собственную жизнь и наладить контакт с семьей [100, 101]. Как и люди, утратившие связь со своими ценностями, они крепко держатся за убеждения, какими бы нереалистичными они ни были.
Меган смогла найти то, чего ей не хватало, в похожем на секту сообществе, которое разжигает насилие и участвовало в организации восстания 6 января[15]. Сторонники конспирологических теорий наносят огромный вред себе, своим семьям и обществу. Их невозможно оправдывать, даже понимая причины такого поведения. Но нужно совсем немного любознательности, чтобы усложнить историю, которую большинство из нас рассказывает о радикальных идеологиях, и пролить свет на то, как губительно цинизм влияет на людей.
Не знаю, какой была Меган в возрасте одного года, но к этому возрасту большинство людей уже понимают, могут ли они доверять миру.
В 1970-х годах психолог Мэри Эйнсворт приглашала матерей с младенцами в игровую комнату лаборатории. В эту же комнату заходил незнакомец. Матерям нужно было оставить ребенка наедине с незнакомцем на одну-две минуты и потом вернуться. Отсутствие мамы, даже кратковременное, – очень стрессовый опыт для любого ребенка, но Эйнсворт обнаружила, что дети реагируют по-разному [102]. Примерно две трети всех испытуемых детей смогли справиться со сложностями. Они радостно исследовали новое пространство вместе с мамой, пугались, если она уходила, но быстро успокаивались, когда видели маму снова. Эйнсворт назвала их детьми с «прочной связью». Оставшаяся треть, дети с «непрочной связью», напротив, чувствовали себя неуютно даже в обществе матери, они истерили, когда мамы уходили, и не могли успокоиться, когда те возвращались.
Никто из этих детей не вспомнит пережитое в лаборатории, потому что никто не помнит себя в возрасте одного года. Но, как выяснила Эйнсворт, первый год жизни оставляет куда более глубокий отпечаток, чем воспоминания. Дети, которые чувствуют прочную связь, понимают, что могут доверять тем, кто о них заботится. Мир для них безопасный и полный возможностей. Неуверенные дети учатся обратному. Чувство нестабильности скажется на всей их жизни [103]. Дети с непрочной связью во взрослом возрасте обычно не доверяют возлюбленным, друзьям, незнакомым людям и социальным институтам [104, 105]. Более того, таких детей стало больше с тех пор, как Эйнсворт начала исследование – в США число увеличилось примерно на 8 % в период с 1988 по 2011 год [106]. Сложно сказать, усугубила ли эта тенденция дефицит доверия в Америке, но точно не помогла исправить ситуацию.
Вообще история сложная. Непрочная связь проявляется потом в разных формах [107–109]. Кто-то очень сильно привязывается к любимым людям и боится их потерять. Другие, наоборот, ведут себя отчужденно, потому что уверены – как бы они себя ни вели, их бросят. Еще такие люди могут верить в одни отношения, но сомневаться в других: например, доверять родителям, но не верить романтическому партнеру, и наоборот.
Мне сложно представить, что я мог бы присоединиться к QAnon, как это сделала Меган, но когда она рассказывала о чувстве отчужденности в детстве, я почувствовал отклик. Мои родители из Перу и Пакистана, двух стран, которые разделены 16 тысячами километров и столькими же культурными различиями. Как-то сложилось, что у родителей стало даже меньше общего, чем у их родных стран. Когда мне было восемь, они сообщили, что расстаются. Я не спрашивал почему, но мне было интересно, как они вообще начали жить вместе. Бо́льшая часть моего детства растворилась в кислотной ванне их долгого развода. Я почти ничего не помню из событий до двенадцатого дня рождения, а когда пытаюсь вспомнить, на ум приходят одни и те же ощущения – оглушающее молчание, вспышки озлобленности, одиночество в ночи.
Каждый из родителей старался по максимуму, но они оба были охвачены бурей эмоций, которая обрушилась на их дома, как шквальный ветер. Быть сыном для меня было подобно прогулке по бревну – каждый день я ходил туда-сюда на цыпочках, внимательно наблюдая за тем, что хочет от меня каждый из взрослых. Я очень боялся облажаться.
Эта боль – потребность быть достойным своих родителей – распространилась и на другие отношения. В школе я цеплялся за близких друзей. Когда они проводили время с кем-то еще, я переживал, что стану не нужен. Позже все затмили отношения с женщинами. Я с одержимостью погружался в романтику, часто задолго до того, как успевал узнать девушку получше. Порой такая увлеченность даже нравилась, но чаще она отталкивала. Я собрал себе образ смелой, любознательной личности, чтобы быть интересным и привлекательным. Но образ этот был очень шатким. С детства я впитал убеждение, что за любовь других людей надо бороться. Всем будет плевать, пока ты их не заставишь.
Моя неуверенность отличалась от неуверенности Меган. Там, где она чувствовала враждебность к миру, я чувствовал страх. Но мы оба трансформировали детскую боль в свои личные теории о людях, в различные оттенки цинизма. И они остались в нас даже спустя десятилетия после того, как мы ушли из родительских домов.
Комик Джордж Карлин сказал однажды: «Поскребите по цинику, и вам откроется разочарованный идеалист». И Меган, и я – и еще бесчисленное множество других людей – обратились к цинизму, чтобы скрыться от боли. Но страдание может стать слишком хорошим учителем. Если обидеть щенка, он будет бояться новых людей, даже если те не желают ему ничего плохого [110]. Одни токсичные отношения или травля в школе могут на долгие годы лишить человека способности доверять [111, 112].
После травм и предательств скептик вполне может потерять веру в человека, который причинил ему боль. На том графике, что мы смотрели выше, он сдвинется влево – станет более осторожным, – но при этом останется открытым для новых людей. Жертвы, напротив, часто хронически разочарованы: они обобщают негативный опыт и приходят к выводу, что доверять нельзя никому: так они сдвигаются вниз и влево – к цинизму.
Давайте перефразируем Карлина: поскребите по цинику, и вам откроется хронически разочарованный идеалист. Корчась от боли и пытаясь защититься, люди отказываются от любопытства [113]. Такая реакция на боль понятна, но она не дает циникам превращать незнакомцев в друзей, в тех, кому можно доверять, в родственные души. Циники застревают в петле негативного опыта [114]. Их мировосприятие ограничивает их возможности, что делает отношение к миру еще более мрачным.
Как выбраться из этой ловушки?