Сразу после рождения мы обретаем огромное множество «линз», сквозь которые будем трактовать реальность и самих себя. Эдакие очки, которые дарует нам семья, страна, воспитатели, учителя, священники, телевидение, СМИ, друзья, работодатели. Всеми этими «линзами» будет обусловлено наше видение реальности и наши выборы.
Глядя на окружающий мир сквозь эти очки, мы становимся заложниками чужих выводов и чужих целей. Как писал Платон: «Люди, заключенные в темницу, судят о жизни лишь по теням, отбрасываемым на стены, к которым они прикованы[20]. На самом деле эти очки, эти «тени» не отражают истинную обстановку вокруг и лишают нас возможности рассмотреть реальность. Наши детские выводы об устройстве мира, которые по умолчанию лежат в основе видения природы вещей, нереалистичны и создают крайне ограниченный взгляд на мир.
Когда мы были маленькими, у нас не было критического мышления и возможности видеть мир во всей его полноте. Мы интерпретировали его, основываясь на трех элементах:
• эмоциональная связь с родителями создала наш тип привязанности, представление о жизни и базовое доверие/недоверие к миру;
• особенности поведения мам и пап заложили основу для нашего Образа Я, мышление ребенка выглядит так: «Я такой, каким меня видят родители»;
• то, как родители обращались со своей жизнью, сформировало наши установки о том, как устроен мир и какие способы поведения приемлемы.
Наши интерпретации, очевидно, основаны на очень ограниченных вводных, но именно исходный, довольно искаженный взгляд будет вести нас по жизни. Именно он станет основой для восприятия мира, поведения, мышления, эмоциональных реакций и выборов. Будучи маленькими, многие из нас решили, что мы «недостаточные» и незначимые. Никто из нас не сделал вывод о том, что у наших родителей были проблемы и их воспитание было разрушительным.
Часто ближе к середине жизни мы вдруг начинаем замечать эту «игру разума», начинаем видеть ограниченность, например, идеи «окончить институт, посвятить всю жизнь одной профессии, жениться, растить детей, купить машину, квартиру и дачу». Йонге Мингьюр Ринпоче в своей книге «Радостная мудрость» называет этот феномен «дисфункциональная перспектива»[21]. Это то, что привязывает нас к действительности, сформированной чужими ожиданиями и убеждениями, и лишает шанса видеть другие возможности.
Воспитание до 2000‐х по большей части было оценочным и условным (любовь с условием). Например, учиться на одни пятерки. Ради одобрения ребенок будет делать все, что угодно, и наоборот, не будет делать то, за что его ругают. Если и это не помогает получить похвалу и улыбку, малыш не будет злиться на родителей, он будет злиться на себя.
В раннем возрасте наш мозг не может считать неправым и плохим того, от кого зависит выживание. Так работает детское мышление: «Если маме и папе я не нравлюсь, значит, со мной что‐то не так». Как видите, малыши очень рано могут отказаться от своих желаний и потребностей, чтобы подстроиться под ожидания родителей. Фундамент психологии жертвы обычно уже заложен к школьному возрасту. Становясь взрослыми, такие люди легко отказываются от своих желаний. Они привыкли менять свою правду на одобрение старших.
Если подсознание ребенка считывает, что ни один способ завоевать любовь родителей не сработал, обычно дитя заболевает. Малыш понимает этот расклад примерно так: «Ты здоровый нам не очень‐то интересен, но мы готовы заботиться о тебе, когда ты слабый и немощный». И тогда тело дает крохе легальный способ украдкой получить внимание, что легко приводит к закреплению такого паттерна.
Писатель Элан Голомб сказала: «Всем детям нужен доброжелательный взгляд «всевидящего ока», которое не оценивает»[22]. Всевидящее око – это сострадание и поддержка вместо осуждения. В советских семьях воспитание как раз было построено на бесконечной оценке и отрицании чувств, не говоря уж о советских школах. Жаловаться было нельзя.
Когда ребенка обижают сверстники, а родители ему говорят: «Терпи. Будь выше этого», то малыш слышит лишь одно: «Ты никому не нужен со своими проблемами. Тебе никогда никто не поможет. Ты должен терпеть насилие и оставаться Жертвой». В ответ на такое безразличие любая психика в норме реагирует злостью, но ребенок вынужден долгие годы подавлять свой гнев.
Вытесненная ярость со временем принимает катастрофические формы: селфхарм, алкоголизм, асоциальное поведение, аутоагрессия, хронические заболевания. Если чувства ребенка отрицаются («Папа не злится, он просто занят», – говорит мама, когда малыш напуган поведением отца, швыряющего посуду), тогда кроха перестает себе доверять.
Реальность такова, что нам не помогали справиться с эмоциями и не объясняли, что наши чувства – это нормально. Папы и мамы контролировали поступки детей вместо того, чтобы научить их понимать свое внутреннее состояние. Мы слышали: «Не злись. Не реви. Не надо ржать как конь. Мальчики не плачут. Боишься, как маленький». Но мы и были маленькие. И нуждались в объятиях и утешении, а не в стыжении. Как вы понимаете, из нас выросли люди с тревожным или избегающим типом привязанности, послушные, но пассивные.
Когда ребенка бьют, издеваются, оскорбляют, угрожают, оставляют в комнате одного, мама слишком часто исчезает или подолгу молчит, малыш получает послание, что ему не на кого рассчитывать. Если дома кричат и дерутся, то у крохи хронически перевозбуждена нервная система. Он живет в постоянной вине и стыде, старается все делать на 5+, заботится о чужих чувствах и берет на себя чужую ответственность. Страх заставляет его быть супервнимательным и в тревоге отслеживать настроение взрослых.
Для ребенка невероятно травматична семья, в которой он никогда не знает, чего ждать от родителей. Сегодня улыбнется на улюлюканье, завтра накричит или сегодня отругает за беспорядок, завтра стукнет, послезавтра проигнорирует. Сегодня папа трезвый и угрюмый, завтра пьяный и веселый. Сегодня мама придет, а завтра – нет.
Психика может выдержать серьезные стрессовые события, если они предсказуемы, но непредсказуемые часто становятся фатальными и приносят наибольший ущерб. Именно они чаще всего оказываются причиной детских психологических травм, о которых мы подробно поговорим в следующей главе. Так устроен не только мозг человека. Даже крысы, которые подвергались непредсказуемому стрессу, не могли в будущем «выключить» стрессовую реакцию, и спустя время их крохотные организмы давали сбой.
Дети, выросшие в непредсказуемой среде, всю жизнь боятся быть брошенными и не доверяют людям. У них нет надежного фундамента, на котором может сформироваться ощущение безопасности, а ведь только при его наличии можно рискнуть познавать себя и мир.
Родителям объективно приходится несладко: мало любви – у ребенка травма, много – тоже травма. Как же найти золотую середину и чем плохо, если любви все‐таки много?
Зачастую мамы и папы делают все, чтобы оградить дитя от реальных и мнимых опасностей, и этим существенно вредят ему. Они рассматривают ребенка как продолжение самих себя, не давая ему стать независимым. Это явление в психологии называется гиперопекой, и она вносит не меньший вклад в развитие жертвенности, чем попустительский или авторитарный стиль воспитания.
Гиперопека – это готовность родителей все делать за ребенка. Гиперопекающие родственники не учат детей опираться на себя, верить в свои силы, не отпускают, не дают своим отпрыскам сепарироваться, не видят в них отдельных личностей, насилуют своей любовью и постоянно пугают мнимыми опасностями. Принося огромные жертвы и принимая на себя непосильную ответственность, они ожидают, что ребенок буквально отдаст им взамен свою жизнь.
Последствий гиперопеки немало, и все они малоприятны: несамостоятельность, инфантильность, отсутствие стрессоустойчивости, тревожность, жестокость, нехватка воли и навыков саморегуляции, зависимость от чужого мнения, эгоизм и нарциссизм. Так себе список, правда? И главное, полная корреляция с ролью Жертвы. Да, гиперопекающий родитель воспитывает будущую Жертву. Такие дети не умеют справляться с трудностями, ведь за них все решали. У них попросту не было возможности узнать, на что они способны.
Как пишет Беверли Энгл в книге «Исцели свои травмы»: «Подобно тому, как слишком большая физическая сила может сломать кости ребенка, чрезмерный контроль способен сломить его дух и разрушить психику»[23].
Если вы – уже мама или папа или планируете ими стать, то в этом месте, возможно, зададитесь вопросом: так какой же должен быть родитель, чтобы его любви было не много и не мало? И это очень хороший вопрос, а главное, что на него уже ответил великолепный британский психоаналитик Дональд Винникотт. Он провел лонгитюдные исследования, где наблюдал за разными типами матерей, от слишком включенных в воспитание до абсолютно равнодушных. Особенно приятно, что Винникотт не осуждал родителей и не требовал от них невозможного.
Ученый пришел к выводу, что оптимально ребенок развивался в условно «средней» группе, и ввел термин «достаточно хорошая мать» («good enough mother»). Такая мама не идеальна: ошибается, но может заметить и признать свои ошибки, делает выводы и пробует разные подходы. В идеале она помогает ребенку получить как опыт привязанности, так и опыт самостоятельности. Если баланс нарушается в сторону автономии, малыш перестает доверять другим. Если в сторону гиперопеки, то у него возникает склонность к слиянию, эмоциональной зависимости, а также ощущение, что все должны исполнять его волю.
Неидеальная мама, безусловно, приносит ребенку разочарование, он ее и любит, и ненавидит, но именно это разочарование облегчает адаптацию к реальному миру и помогает вырасти независимым взрослым. Винникотт считал, что дети «достаточно хороших мам» не теряют контакт со своим Истинным Я.
Благодаря Винникотту родители теперь могут быть просто «достаточно хорошими». Согласитесь, это снимает с нас непосильное бремя ответственности. Так что не бойтесь быть неидеальными – это и не нужно.
Термин «мертвая мать» был введен французским психоаналитиком Андре Грином. В одноименной статье Грин дает следующее определение: «Мертвая мать – это мать, которая остается в живых, но в глазах ребенка, о котором она заботится, она мертва психически, потому что по той или иной причине впала в депрессию»[24]. Именно поэтому ребенок не получает любви, заботы и поддержки в должном объеме. Исследователь считал, что депрессия матери становится травмой для ребенка, поскольку малыш до определенного возраста видит в себе причину всего происходящего вокруг и винит себя в печалях близких.
Нехватка общения и тепла приводит к тому, что малыш пытается «вернуть мать к жизни», меняя поведение и привлекая внимание. Неудачи порождают колоссальную тревогу и ощущение бездонной дыры внутри. Со временем кроха начинает чувствовать пустоту, которую впоследствии будет пытаться заполнить достижениями, зависимостями, другими людьми. У него повышается риск депрессии, велика вероятность формирования избегающей привязанности, поэтому ему будет сложно строить теплые доверительные отношения.
Парентификация – это форма ранней травмы, когда мы становимся папами и мамами для старшего поколения, а они – нашими детьми. Работа по созданию эмоционального благополучия родителей совершенно не входит в зону ответственности их отпрысков. Таким образом нарушаются иерархия и базовые законы семейных систем, по которым каждый должен занимать свое место: родитель – место родителя, а ребенок – место ребенка. В системе с нарушенной иерархией быть несчастными обречены все, но самая высокая нагрузка ложится на плечи детей.
Парентификация может быть эмоциональной и инструментальной. Первая призвана покрыть психологические потребности родителя. Переживая бессилие, мать или отец ищут поддержки у ребенка: «Это твоя мать развалила нашу семью», «Смотри, это твой отец мало зарабатывает, поэтому мы разводимся». Второй тип относится к действиям: например, подростку предлагается заработать денег и приготовить ужин для родителей‐алкоголиков. Или семилетка водит в садик пятилетку.
Это происходит оттого, что у родителя фонит собственная непроработанная травма, и от этого он контролирует и даже эмоционально насилует ребенка, хочет избежать собственной боли. Не желая учиться обращаться с негативными чувствами, такие женщины и мужчины эксплуатируют своих детей, чтобы те утешали их и поддерживали.
Как пишет психолог Бетани Уэбстер: «Нам кажется, что если мы спасем своих матерей, то они станут такими, в каких мы всегда нуждались: сильными, любящими, счастливыми и заботливыми. И наконец‐то начнут нас любить. Но это невозможно»[25].
Если ребенок чувствует, что маме или папе плохо, он может очень тонко считывать их потребности и начать их удовлетворять. Если дочь отказывается, такая мама заставит ее чувствовать себя виноватой. Независимость ребенка пугает ее, ведь тогда она может остаться один на один со своей жизнью, с которой не в силах справиться. Пишу, и жутковато становится. А вам как?
• Дочка/сын вырос(выросла), но все еще боится что‐либо сделать без папиного одобрения;
• мать не терпит позицию дочери/сына, отличную от ее, если дочь/сын не согласна(не согласен) – мама ее(его) отвергает;
• успехи вроде у ребенка, но присваивает их себе почему‐то папа;
• дочке/сыну кажется, что требования мамы чрезмерны или же чрезмерно количество сил, которые ребенок вынужден тратить на поддержание психологического благополучия родителей;
• мама хочет общаться с дочерью/сыном настолько часто, что он(а) воспринимает это как эмоциональное насилие, нарушение границ, но продолжает покорно соглашаться;
• несмотря на то, что ребенок вырос, папа все еще вмешивается в его жизнь, комментируя отношения с мужем/женой или способ воспитания детей.
Люди, переживающие травму парентификации, склонны брать на себя ответственность за мужей, детей и сослуживцев, но на свою жизнь уже не хватает ни времени, ни сил. Молчание о собственной боли для них – проявление преданности к родным людям. Но, к сожалению, это в первую очередь проявление психологии Жертвы. Ведь ваши чувства не менее важны, чем чужие. Ваши потребности не менее важны, чем мамины или папины.
Такие люди не привыкли к тому, что другие могут справляться со своей жизнью, и теперь пытаются контролировать всех и вся. Когда «спасти» других не получается, они чувствуют вину. Такой человек буквально проживает чужие жизни, пока его собственная проходит мимо. Иногда «хорошие девочки и мальчики» не находят себе пару и не рожают детей, ведь у них уже есть дети – их собственные родители. Они отрицают и подавляют свое Истинное Я, своего Внутреннего ребенка, чтобы заботиться о мамином.
Интересно, что «хорошая девочка или мальчик» в глубине души очень боится «стать как мама». Этот страх нормален, ведь каждый из нас хочет все же прожить свою жизнь, а не чужую. Душа на самом деле пришла в этот мир не для того, чтобы влачить тихое незаметное жертвенное существование. Конечно, нам страшно, что все проходит мимо, пока мы спасаем маму от ее непрожитой жизни.
Мы не хотим повторить ее ошибки и передать их своим детям и внукам. Об этом часто говорят мои клиентки. Парадоксально, что человек, который больше всего боится прожить жизнь, как мама, может во всем ее слушаться. Но чтобы избежать судьбы родителей, бояться мало – важно признать, что происходит, назвать вещи своими именами: не «хорошая дочь/сын», а «жертва маминого инфантилизма», не «хорошая мама желает мне лучшего», а «токсичная мама нарушает мои границы».
Пока родитель не осознает, что ограничивает ребенка, исходя из собственных страхов и непроработанных травм, он будет делать из него жертву. Желание удовлетворить собственные базовые детские потребности оказывается сильнее, чем способность любить дочь/сына, как взрослый человек. Если сама мать не готова расстаться с жертвенной детской ролью, эту работу должны сделать для себя мы, дети, – проявить твердость и вернуть себе свои границы.
Наша роль «хорошей девочки или мальчика при маме» в итоге вылезет боком всем: самой маме, которая так и останется великовозрастным беспомощным ребенком, нам, которые положили на этот алтарь свою жизнь, и нашим детям, на которых мы потом и отыграемся. Возможно, родители никогда не поддержат сепарацию (отделение), и тогда важно в одностороннем порядке выстраивать свои границы.
Чтобы перестать быть жертвой собственной матери, ребенку придется проработать свою вину и понять, что она невротическая, то есть не соответствует реальности. Это чувство, которое нам привили для того, чтобы контролировать. Даже если вас отвергнут, путь к роли Автора жизни лежит через установление здоровых границ – сепарацию с родителями. А для этого придется наконец разозлиться, почувствовать гнев и возмущение: «Я не хочу, чтобы меня использовали!»
Мы не можем исцелить маму, даже если откажемся ради этого от своей жизни. Потому что нельзя прожить травму за другого человека, который сам к этой внутренней работе не готов. Мы бессильны, и когда мы признаем это, то сможем жить дальше без иллюзий. Жить свою радостную, наполненную жизнь без вины. Любопытно, но если на секундочку вдуматься – то это именно то, чего хочет для своего ребенка здоровая, личностно зрелая мать. Если мы не хотим положить свою жизнь на алтарь маминого инфантилизма, то нам важно принять решение: что мы готовы делать для мамы, а что – нет. С чем мы готовы мириться, а что нас разрушает. Преданы мы должны быть в первую очередь самим себе, все остальное – это мученичество и жертвенность.
Особенно травмирующим для ребенка оказывается опыт эмоционального насилия. Он закладывает у малыша ощущение себя как недостойного любви и приводит к серьезным психологическим травмам. К эмоциональному насилию относятся отвержение, изоляция, угрозы, игнор, стыжение, принижение, обвинения, унижения, чрезмерные ожидания, критика и агрессия. Такой родитель как будто транслирует: «Тебя нет», «У тебя нет прав», «Ты не можешь хотеть», «Ты здесь никто». Это тяжелые раны на сердце. С такой раной человек всю жизнь проживает в поиске любви и признания, которые могли бы хоть как‐то залатать эту бездонную дыру. Чтобы наконец заслужить право быть, право иметь и право хотеть.
Такие дети становятся жертвами, потому что стремятся быть незаметными, для них это залог безопасности. Малышу кажется, что именно он виноват в том, что не нравится родителям. Ребенок‐экстраверт более вероятно использует атаку и сопротивление в ответ на насилие, интроверт – аутоагрессию.
Тоска по любви с годами никуда не уходит. Я приведу цитату писателя Беверли Энгл, которая мне кажется весьма точной: «Эмоциональное насилие (ЭН) – это вода, которая каждый день точит камень, принося с собой депрессию и разрушая личность унижением, высмеиванием и игнором. ЭН, пережитое в детстве, может определять нас, когда мы молоды, истощать нас, когда мы становимся старше, и распространяться подобно вирусу, когда мы направляем его на других»[26].
Многие дети, которые подвергались эмоциональному насилию, которые не чувствовали защиты, выросли пассивными и тревожными людьми. У них нет навыка самоподдержки, что очень важно во взрослой жизни. Все, кто подвергался насилию, чувствуют себя униженными, оскорбленными, пристыженными и недостойными. Они ощущают себя Жертвами.
Жертвенность создается через механизм так называемого оперантного обусловливания, которое открыл американский психолог Б. Ф. Скиннер. Он исследовал, как мы можем создавать то или иное поведение при помощи положительного подкрепления – «пряник» или отрицательного подкрепления – «кнут».
Как это происходит? Ребенок высказал свое мнение – его наказали, выразил свое желание – отругали, попросил о чем‐то – проигнорировали, попытался сказать «нет» – поставили в угол. Все эти действия называются отрицательным подкреплением, или, проще говоря, «кнутом». Поведение, за которое ребенок получает «кнут», проявляется все реже, а потом и совсем исчезает.
Как только привычка сформирована, процесс, который способствовал ее формированию, забывается. То есть «кнут» забывается, а поведение остается. Привычки, обусловленные травматическими событиями, более устойчивы, чем те, которые возникли в состоянии спокойствия.
Дети узнают о том, что их любят, по улыбающимся им лицам, нежным объятиям и эмпатическому отзеркаливанию. Если дитя неохотно обнимают, демонстрируют, что он – обуза, не заботятся о его эмоциональном состоянии, не помогают со сложностями, наказывают молчанием, – малыш начинает считать, что недостоин любви. Если ребенок не чувствует от родителя послания «Если что, я смогу тебя защитить», то он всегда будет бояться и искать того, кто о нем позаботится. В отличие от модели жестокого обращения игнорирующий родитель травмировал дитя не тем, что он делал, а тем, чего он не делал. Неглект приводит к избегающему типу привязанности.
Такой человек как будто заперт в клетке собственного прошлого, убеждая себя, что с ним все в порядке. И он ждет, что придет кто‐то и освободит его. Кто‐то, кто скажет: «С тобой все в порядке. Ты не виноват. У тебя есть право жить так, как ты хочешь. Ты свободен». Беда в том, что Жертва не готова освободить себя сама.
Такая мама или папа признают существование ребенка только тогда, когда он подсвечивает самого родителя лучами славы. Этот родитель думает лишь о том, как хорошо выглядеть в чужих глазах. Нарциссические мамы и папы постоянно указывают малышу, что он сам по себе – ничто: «Ты бы ничего без меня не добилась», «Это у него мои гены». На самом деле больше всего они боятся потерять контроль над чадом. Ребенок для такой мамы или папы – не самостоятельная личность, а только лишь его отражение, вещь, собственность. Поэтому приемлемы дети только тогда, когда подтверждают совершенство самого родителя.
Обычно нарциссические мамы и папы холодны, но могут быть при этом гиперопекающими. Они – мастера манипуляций. Больше всего их интересуют успехи ребенка, меньше всего – его чувства и переживания. Если сын или дочь своим поведением идут вразрез ценностям нарцисса, он будет реагировать очень жестко.
Их дети не привыкли доверять своим эмоциям и мыслям, родители приучили, что правильно думают и чувствуют только старшие. Самостоятельность ребенка – угроза для таких пап и мам, поэтому они реагируют на нее гневом и обидой. Дети нарциссов зачастую считают, что они отвратительны и не имеют права на жизнь. Очень ярко история взаимоотношений с нарциссической матерью показана в фильме «Черный лебедь»[27]. Рекомендую!
Лучшее, что мы можем сделать для своих детей и будущих поколений, – это развивать свою собственную индивидуальность и позволять им делать то же самое. Наши чада заслуживают того, чтобы отличаться от нас, жить свою жизнь и не чувствовать себя виноватыми за это. Желание управлять ими, заставлять совершать выборы, которые нравятся нам, и проживать наши непрожитые жизни – это вовсе не любовь и не забота, а эгоизм и нарциссизм.