Ребенок не приспособлен к тому, чтобы выжить без взрослого. Родители необходимы младенцу как для ухода, так и для нормального психоэмоционального развития. Отражая чувства малыша, называя его действия, обозначая желания, мама дает ему глубинное ощущение: «С тобой все нормально». Первый год жизни определяет, будем ли мы ощущать этот мир безопасным или нет.

Наша психика закладывалась в то время, которое мы не помним, в раннем детстве, во время особой уязвимости и восприимчивости. Беда в том, что у наших родителей не было инструкций (мануалов), «как не организовать ребенку травму». Я бы предложила выдавать такую методичку прямо в роддоме, чтобы воспитание больше никого не калечило.

Неблагоприятным я буду называть воспитание, которое в будущем приводит к жертвенности и дезадаптации: если ребенка редко брали на руки, он часто был перевозбужден, родители не считывали его потребностей, было слишком много перемен, и тем более имело место физическое или эмоциональное насилие.

По данным исследования ACE (опросник неблагоприятных детских переживаний) от 2012 года, есть 10 видов негативного раннего опыта[19]. Этот опыт меняет архитектуру мозга, искажая экспрессию генов, которые в ответе за выброс гормонов стресса. Исследования ACE показали, что с негативным детским опытом встретились 64 % взрослых, из которых 40 % сталкивались более чем с двумя видами. И, как выяснили ученые, у девочек эта вероятность вдвое больше.

Ученые Калифорнийского университета выявили, что травмы детства вредят на клеточном уровне: клетки подвергаются преждевременному старению, цепочки ДНК демонстрируют разного рода разрушения. Когда малыш сталкивается с травмой, в его гиппокампе замедляется образование новых клеток, что приводит к снижению способности справляться со стрессом. Также это создает сложности в передаче корректной информации в префронтальную кору о том, когда и где можно ощущать себя в безопасности.

На МРТ видно, что чем больше травматического опыта, тем меньше префронтальная кора, отвечающая за принятие решений, мозжечок, ответственный за сенсорные связи, а вот лобные доли выдают атипичную активность, что говорит о гиперреакции на стресс. Жертвенность – это не какой‐то «сферический конь в вакууме», это изменения в мозге, которые можно доказать эмпирически.

Если потребности ребенка не удовлетворялись, то он получил установку: «Мир опасен, люди к тебе безразличны, ты одинокий и беспомощный». Это называется ранней детской травмой (РДТ). Она выражается в ощущении беспомощности, отчаяния и ужаса перед потерей близкого человека, любое расставание с которым сопровождается паникой.

Те послания, что мы усвоили от родителей, могли быть открытыми: «Ты меня позоришь» или «Ну что ты такой криворукий», или менее очевидными (например, отвержение в виде молчания). Негативные установки, которые мы получаем в детстве, развивают в нас ключевые убеждения о себе. Они определяют, в какой мере мы считаем себя достойными, любимыми, защищенными и сильными, что мы можем, а что нет, на что способны, а на что нет.

Именно этот опыт формирует наше сознание, восприятие, видение мира и в конечном счете судьбу. Ощущение доверия, которое необходимо ребенку для формирования здоровой психики, потом послужит основой для ответа на вызовы жизни. Если мы не чувствуем достаточно одобрения и заботы в детстве, мы просто не можем научиться себя любить. Не помогает ни власть, ни статус, ни деньги или уважение общества. Мы пробуем заслужить признание: подстраиваемся и угождаем, а ощутить себя любимыми все равно не получается. И тогда нам трудно в полной мере реализовать свой потенциал. Копятся обида, злость, отчаяние и разочарование.

Мы остаемся привязанными к родительским фигурам именно потому, что нам не хватило. Тогда, давно. Каждому чего‐то своего. Тот, кому не хватило сильных родителей, ждет, что придет кто‐то сильный и вернет ему право быть слабым. Тот, кому не хватило ответственных взрослых, ждет, что придет кто‐то ответственный и разрешит ему жить свою жизнь.

Мы растем, и на месте родителей оказываются другие люди, в чем‐то похожие, те, от кого мы ожидаем, чтобы они нас приняли и признали. Так работает механизм травмы: психика выбирает человека, от которого мы ждем, что он вернет то, чего нам когда‐то недодали. Мы наделяем его ролью Бога и очень боимся потерять, потому что уверены: только он может дать нам главное.

Жить с таким дефицитом любви – тяжелая ноша, большое горе и драма всех недолюбленных детей, которые компенсируют эту нелюбовь через жизнь в роли жертвы. Мы не виноваты в этом. У нас просто не было выбора.