Многие поколения в мире считали, что ребенка нельзя баловать, хвалить, «приучать к рукам». Зато можно было приучать к режиму, ругать, критиковать, сравнивать, наказывать и «оставлять проплакаться». В прошлом стратегии воспитания были основаны на дисциплине и послушании. Физические наказания и унижения были нормой. А хорошим считался родитель, который в состоянии ребенка накормить и одеть. Тогда и речи не было о психологических потребностях малышей, об их эмоциональной безопасности. В результате дети учились скрывать свои эмоции, у них возникало нарушение связи с мамой и впоследствии с самими собой, формировалось Ложное Я – основа жертвенности.
Когда мы родились, у наших родителей не было Интернета и книг по воспитанию детей. И тем более не было благоприятной модели семьи для подражания. В тех обстоятельствах они делали лучшее из того, что могли, учитывая тяжелую историю предыдущих поколений.
Во времена революции, а затем Гражданской войны огромное количество малышей остались без семьи, интернаты были переполнены, дети зачастую были участниками военных действий и рано включались в общественные дела. Потом начинается ВОВ, где подростки работали чуть ли не наравне со взрослыми. От войны к войне, от потрясения к потрясению, от потери к потере нашим родителям, дедам и прадедам приходилось буквально выживать, не жить, а выживать. Они и так выбивались из сил, а дети хорошо если были сыты и одеты, не до телячьих нежностей.
Родители моих ровесников бесконечно работали, чтобы семья могла попросту выжить. Мой папа родился в 1944 г., мама в 1948 г. Кто и как тогда воспитывал детей? Женщины, оставшиеся без кормильца, без опоры, вынужденные тащить быт, детей и «поднимать страну». Какое уж тут отражение чувств, эмоциональная поддержка, принятие, надежная привязанность, безусловная любовь и гуманистическое воспитание.
Советское общество к человеку относилось как к функциональной единице. Это досталось нам от времен крепостного права. Страна проходила войны, голод, лишения, и все это время посыл к людям был «Надо потерпеть ради светлого будущего», которое все не наступало. Нужно было думать о ком‐то другом: о народе и партии, о коллективе и стране, о революции и победе. Тогда ценности и задачи общества были совсем другими: после войны, чтобы выжить, нужно было объединяться, бунтовать и отличаться было нельзя. Быть «непослушным» и вовсе было смертельно опасно – непонятно, чего ждать. Собственная неценность и служение обществу были залогом выживания и безопасности целых поколений, о развитии не шло и речи, выйти бы на плато. Именно благодаря маминому и бабушкиному навыку «выживать» родились я и вы.
В 90‐е последнее, о чем думали наши мамы и папы, – это то, как создать надежную привязанность со своими детьми. Они и слов‐то таких не знали. Взрослые сами заморозили свои чувства, чтобы выжить. Это была здоровая реакция на ту действительность. Чтобы не сгореть от страха, не поддаться ужасу. Только выжить, больше ни на что ресурсов не было.
Выжить – это «жить на минималках»: вкалывать на пределе возможностей и быть начеку каждый день, никому не доверять, опираться только на себя, помалкивать, копить, экономить, не привыкать к хорошей жизни, не набирать благ, чтобы не отобрали. Ровно все, что помогало выжить прошлым поколениям и чему они учили нас, сейчас относится к жертвенным стратегиям. В наше время это уже неактуально. Во всяком случае, для Москвы в марте 2024 года.
Каждое из прошлых поколений знало, что все дается большим трудом, родители буквально убиваются, чтобы у них все было. Так в обществе проросла коллективная вина за то, что мы появились на свет: каждое последующее поколение было тяжелой ношей для своих родителей, и этот «долг» надо было как‐то отдавать. А мы в свою очередь можем хотеть те же «проценты» от своих отпрысков. Так круговая вина лишает детей детства и превращает их в жертв невидимого поколенческого долга.
Так наши предки прожили несколько сотен лет – этому они и научили своих отпрысков, то есть нас. Большинство пап и мам повторяли то, как с ними обращались в детстве. Вряд ли они осознавали, что их способ воспитания вредил малышам, думаю, лишь единицы намеренно хотели причинить кому‐то боль. Та модель близости, тот набор эмоций, который нам показали родители, лег в основу нашего типа привязанности и заложил схему всех последующих отношений.
Как это ни грустно и ни печально признавать, родители дали нам то, что могли. То, что было у них самих. Многие постарались дать даже больше, чем им их мамы и папы. По рассказам моих клиентов, их бабушки и дедушки были еще холоднее и жестче родителей.
Психотерапия начала развиваться в России только после 2000‐х, а проблемы были всегда. Куда же их несли наши родители? В силу гендерных особенностей мужчины чаще заливали свои тягости спиртным, а вот женщины нередко делились с детьми, не справляясь с эмоциональным накалом. Мать могла отправить ребенка «вразумить отца» или требовать встать на свою сторону. Такие дети‐психотерапевты вынуждены были развить сверхчувствительность (только не к себе, а к тому, кого надо утешать), а также гиперответственность, опять же за тех, кто должен был сам справляться со своей жизнью. Становясь взрослыми, они либо продолжают все контролировать, что невозможно, либо настолько устают от этого, что живут как дети, добирая тот опыт, которого когда‐то не хватило.
В мире выросло много поколений травмированных людей. Как к ним относились в детстве, так они и обращаются сами с собой до тех пор, пока не придут исправлять это в кабинет психотерапевта. Как бы это ни было печально, но выходит, что винить некого. Злиться на родителей можно, но нашу жизнь это не изменит. Пока мы обижаемся, мы остаемся в роли Жертвы. Самое лучшее, что сейчас можно сделать, – помочь себе стать счастливыми взрослыми. Это повысит шанс наших детей и внуков на хорошую жизнь и тем самым прервет жертвенную цепь, передаваемую из поколения в поколение.