В начале своей книги о всеобщей человеческой потребности в историзации прошлого философ Алекс Розенберг ставит перед собой цель «показать, что исторические нарративы ошибочны». «Какие именно исторические нарративы?» – задается вопросом читатель. «Все», – отвечает Розенберг[201]. Розенберг не отрицает того факта, что мы осведомлены о событиях прошлого. Благодаря историкам мы знаем, когда были построены пирамиды и немного о том, как это происходило. Знаем, когда была подписана Декларация независимости и как она была составлена. Нам известно, когда началась Вторая мировая война и как образовалось государство Израиль. У нас есть библиотеки, полные достоверных исторических данных об именах, местах, датах и событиях. Однако, по мнению Розенберга, история становится весьма сомнительной, когда мы переплетаем ее данные с рассказами, объясняющими, почему все произошло именно так, и что все это означает. А уж представления об истории, которые все мы носим в своих головах, состоящие из смутных воспоминаний из школьных уроков, из всех просмотренных фильмов, зыбких образов из книг и документальных фильмов, а также о том, что нам поведал какой-то парень в баре – в общем, все то, что можно назвать нашей коллективной исторической памятью[202] – и вовсе не вызывает доверия.

До этого момента Розенберг звучит как гость-провокатор, пытающийся оживить скучный ужин. Но его мысль гораздо глубже: все исторические рассказы в значительной степени не только ошибочны, но и опасны. Этим утверждением Розенберг оспаривает старую поговорку Джорджа Сантаяны: «Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь»[203]. Это клише, которое большинство из нас принимает без всякого сомнения и сопротивления, позволяет историкам верить, что они сочиняют правдивые истории, которые помогут нам избежать катастроф нашего кровавого прошлого. По мнению Розенберга именно историческая память (в том числе и ложная) о нашем прошлом с большей вероятностью может привести к кровопролитию.

Аналогичным образом, журналист и эссеист Дэвид Рифф приводит множество примеров, когда противоположные версии исторических событий – которые часто сводятся к спорам о том, кто что и кому причинил – приводят к циклам усугубляющих конфликтов. Пересказывание этих «противоречивых мартирологий»[204] не дает «ранам истории»[205] зажить и затянуться. Описав столкновение историй, вызывающее конфликты в таких регионах, как Ближний Восток и Балканы, Рифф завершает свою книгу радикальным предположением: «Общая идея этой книги заключается в том, что иногда – а может быть, даже и в большинстве случаев – амнезия лучше, чем память»[206].

История, как важный жанр повествования, унаследовала все структурные модели, которые мы обычно находим в рассказах, со всеми их благоприятными и вредными последствиями. Как мы могли убедиться в главе 4, историки уделяют негативным аспектам столько же внимания, сколько и авторы художественной литературы или журналисты. Они четко и ясно акцентируют внимание на конфликтах и проблемах, а зачастую предлагают нам полноценную моральную грамматику, в которой злодеи угрожают жертвам, а герои спешат на помощь.

Конечно, не все исторические работы дают нам столь четкую и вдохновляющую грамматику, и именно такие работы одобряют Розенберг и Рифф. Как правило, это академические труды, в которых излагается весь хаос исторических фактов, при этом авторы сопротивляются желанию аккуратно вплести реальные факты в просто правдоподобные рассказы.

Но, как и в случае с другими формами повествования, самые успешные исторические хроники, занимающие верхние строчки списков бестселлеров и наиболее эффективно борющиеся за место в нашей общественной памяти, – это те, которые наиболее полно навязывают универсальную грамматику повествования беспорядочному прошлому: они показывают нам хороших парней, вступивших в борьбу со злодеями, где на кону стоит жизнь и смерть. Они также, как правило, носят сугубо оценочный характер: если хорошие парни не побеждают, то, по крайней мере, мы получаем удовлетворение от осуждения плохих.

По этой причине Рифф и Розенберг рассматривают историю как форму исторической беллетристики, которая часто объединяет группы в противостоянии друг другу. Как обычно, Розенберг не церемонится в своих оценках: «Истории, рассказанные историками, глубоко связаны с гораздо большим количеством страданий и смертей, чем, вероятно, любой другой аспект человеческой культуры. И, как мы увидим, именно в характере самых захватывающих историй, что они повествуют, кроется причина слез, боли, страданий, кровопролития, а порой и истребления, составляющих большую часть истории человечества»[207]. Он отмечает, что на протяжении веков «этнические, языковые и религиозные группы мобилизовались на основе своих собственных нарративных историй о жестоком обращении, дискриминации и даже геноциде, чтобы жестоко обращаться, дискриминировать и уничтожать другие этнические, языковые и религиозные группы»[208]. В знаменитой сцене допроса из романа Джорджа Оруэлла «1984» исповедник/инквизитор О'Брайен заставляет нашего героя, Уинстона Смита, повторить партийный лозунг: «Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое». Вне зависимости от того, способна ли история запечатлеть правду, этот лозунг подразумевает, что речь всегда идет о захвате власти. Это способ «Большого Брата» выразить мысль о том, что «рассказчик правит миром». И в той же мере, в какой этот афоризм соответствует действительности, наши споры об истории касаются как борьбы за власть в будущем, так и определения фактов прошлого.

Если прошлое, преподнесенное нам историками, является, как говорится, чужой страной, то эта страна – абсурдное, психоделическое место, где нет ничего стабильного, а смысл подвержен постоянным изменениям. Конечно, отчасти это связано с тем, что архивисты и археологи постоянно находят новые свидетельства и факты, позволяющие нам увидеть прошлое в более полном свете. Но причина также и в том, что история подобна кривому зеркалу в комнате смеха, в котором отражается постоянно меняющееся настоящее.

Нарративную историю, на мой взгляд, можно определить как навязывание воображения настоящего беззащитному трупу прошлого. История – это формирование, редактирование и обработка неуправляемого прошлого с целью создания аккуратных историй, обслуживающих потребности настоящего. Таким образом, история является «нашим собственным» автопортретом – отражением наших забот, наших навязчивых идей, наших обид, нашей борьбы за власть – возможно, даже в большей степени, чем «их» портретом. Чтобы немного уточнить эту мысль, вспомним общепринятое утверждение о том, что научная фантастика проецирует наши нынешние навязчивые идеи на будущее. Но мы также можем рассматривать историю как жанр спекулятивного повествования, который проецирует наши нынешние навязчивые идеи на прошлое.