Всё шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Всё рушится, основа расшаталась,

(Уильям Батлер Йейтс, «Второе Пришествие»)[186].

Июнь 1994 года был одним из наиболее кровавых месяцев в человеческой истории. В Руанде хуту внезапно восстали и начали убивать своих соседей и коллег из народности тутси. Обычно говорят, что знаменитая немецкая организованность, эффективность и механизация помогли нацистам уничтожить шесть миллионов евреев в ходе Второй мировой войны. Но резня тутси, устроенная хуту, была гораздо более стремительной, несмотря на несовременность использованного оружия – помимо пистолетов, в ход шли ножи, отвёртки, биты с гвоздями, называемых «масу», и мачете[187].

Эти убийства происходили не при помощи механизмов, а вручную. Убийцы стояли лицом к лицу со своими жертвами, резали и рубили их. Нацистская машина была настолько чистой и стерильной, насколько это было возможно. В лагерях смерти нацисты могли убивать, не пачкая свои руки кровью. Руандийским génocidaires приходилось купаться в крови тутси. Нужно действительно очень сильно желать смерти другого человека, чтобы убивать таким образом. На протяжении четырех месяцев эскадроны смерти хуту убивали 333 тутси в час – это в три раза больше, чем нацистские лагеря. Но большинство из примерно 800 000 жертв умерли в течение одного месяца – июня.

Десять лет спустя семьи и друзья убитых по всей Руанде собирались вокруг радиоприемников, слушая популярную мыльную оперу «Новый рассвет», в то время как группа социологов изучала, как это произведение повлияло на них[188]. «Новый рассвет» был специально создан для того, чтобы исцелить скорбящих. По сути, это была обычная мыльная опера, но её создатели – голландская неправительственная организация, работающая с местными руандийскими талантами – вплели темы примирения в шекспировский сюжет о молодой паре, которая отказывается от идеи кровной мести и табу на межэтнические браки, чтобы построить совместную жизнь.

Исследователи наблюдали за большой и этнически разнообразной выборкой руандийцев, которые слушали передачу, увлекались ею и горячо обсуждали её в свободное время. Слушатели также заполняли анкеты о своих социальных установках перед прослушиванием передачи и затем снова – уже после.

Передача не была панацеей. Она не могла вернуть умерших близких или стереть горькие воспоминания. Но «Новый рассвет» демонстрировал эмпатическую магию истории: она переносила слушателей не просто в другой мир, но и в шкуру «другого». Передача помогала слушателям осознать, что люди из другой этнической группы были точно такими же, как они. И в конце исследования слушатели чаще одобряли межэтнические браки, сообщали о более высоком уровне межэтнического доверия и поддерживали необходимость разрешения разногласий путём разговора, а не насилия.

Истории – это машины эмпатии[189]. Если они работают должным образом, мы с их помощью переносимся не только в другие миры, но и в сознание других людей. Истории помогают нам влезть в шкуру другого человека самым радикальным образом, какой только можно себе представить: «они» становятся «нами». Истории демонстрируют, что различия между нами – это лишь мираж, а наши предрассудки беспочвенны. В качестве примера я приведу лишь одно исследование: дети, читающие романы о Гарри Поттере, впитывают не только потрясающие истории Дж. К. Роулинг, но и её личное отношение к толерантности. У детей наблюдается снижение негативного отношения к маргинализированным «другим», таким как расовые меньшинства и гомосексуалисты[190]. (Это доказано, даже несмотря на то, что твиты самой Роулинг не так давно спровоцировали споры о её собственной толерантности к трансгендерным людям.)

В своей книге «Изобретение прав человека: история» историк Линн Хант утверждает, что так называемая революция прав человека конца XVIII века, в ходе которой такие древние человеческие практики, как рабство, патриархат и судебные пытки, подверглись внезапному и продолжительному нападению, была во многом обусловлена появлением новой формы сторителлинга: романа. В отличие от театра, роман давал зрителям иллюзию непосредственного доступа не только к внешним проявлениям – словам и действиям человека – но и к его внутренним мыслям и чувствам. По мнению Хант, романы учили читателей сопереживать другим людям вне зависимости от принадлежности к одной семье, клану, нации и полу, и тем самым они способствовали важнейшей моральной революции в истории человечества.

Доводы Хант основаны в основном на предположительной связи между появлением романа и рождением концепции всеобщих прав человека. Однако убедительность её утверждений с тех пор значительно возросла благодаря целенаправленным исследованиям эмпатогенного воздействия историй. Исследования показывают, что такие истории, как «Хижина дяди Тома», не просто вызывают у белых читателей большую эмпатию к чернокожим. Они предполагают, что эмпатия – это своего рода мышца, и чем больше мы её тренируем, читая художественную литературу, тем она становится сильнее. Широко освещенные исследования показали, что активное чтение художественной литературы коррелирует с более высокими результатами в тестах на эмпатическую способность. Справедливость этих результатов сохраняется даже при учете исследователями вероятности того, что люди с высокой степенью эмпатии могут естественным образом тяготеть к художественной литературе[191].

По всем вышеперечисленным причинам великие деятели искусства, мыслители и учёные широко восхваляют истории как нашу лучшую надежду на преодоление предрассудков и племенного разделения, а также как стимул к более гуманному отношению к большему числу людей. Но, возможно, где-то в глубине вашего сознания быстро зреет некое сомнение. Этот эффект называется «bad theory-data fit». Теперь, когда у нас гораздо больше всяческих рассказанных историй, чем когда-либо прежде, усилилась ли наша эмпатия? Кажется ли вам, что мы лучше понимаем друг друга, несмотря на старые политические, расовые, классовые, гендерные и так далее различия? Кажется ли вам, что сейчас мы лучше соблюдаем принцип «не питая злобы ни к кому и с милосердием ко всем»? Или наш век, перенасыщенный историями, кажется ровно таким же или даже еще более капризным и бессердечным, как и прежде?

Здесь точно требуются дополнительные пояснения. Если истории оказывают такое благотворное воздействие, почему Большой взрыв сторителлинга не совпал с Большим взрывом гармонии и эмпатии?