Рассказчики и критики, которые морщатся при одном упоминании «морали истории», на самом деле возражают против двух разных вещей. Во-первых, их раздражает тот банальный способ, каким обычно подается «мораль истории». Но нравоучительная история вовсе не обязана быть банальной и не должна внушать, будто наши этические дилеммы просты. Например, сериал HBO «Прослушка» многие критики считают величайшим телешоу всех времен. Но это еще и глубоко морализаторский крик боли и ярости по поводу того, как американская война с наркотиками развратила обе стороны конфликта.

И хотя сериалы про антигероев вроде «Во все тяжкие» и «Клана Сопрано» хвалят за сложное повествование, их этические послания столь же ясны и однозначны, как в любой средневековой назидательной пьесе. Из-за мучительной двусмысленности финального эпизода «Клана Сопрано» мы никогда не узнаем, что случилось с Тони Сопрано. Но одно совершенно ясно: Тони – плохой человек, и счастливого финала у него не будет. Возможно, он и переживет этот ужин, но остаток жизни проведет в состоянии страха. Точно так же «Во все тяжкие» заканчивается тем, что наркобарон и бывший школьный учитель Уолтер Уайт лежит с простреленным животом на бетонном полу, а на фоне звучит хит Badfinger 1971 года «Baby Blue». Первая строчка песни: «Похоже, я получил то, что заслужил».

Вторая причина, по которой многие рассказчики и критики считают, что выступают против «морали в истории», сама по себе глубоко морализаторская. Когда речь заходит об этическом характере историй, самыми придирчивыми моралистами в истории были в основном консерваторы (Платон в своем «Государстве», критик елизаветинских времен Томас Раймер, Энтони Комсток, живший на рубеже XX века и так далее), отстаивавшие жесткую, узколобую и старомодную мораль. Либеральные рассказчики могут осуждать эту закостенелую мораль, но это не значит, что они сами не пламенные моралисты. Просто они, как авторы «Прослушки», продвигают сложные, многослойные моральные взгляды, а не затхлые консервативные. Они ошибаются в том, против чего возражают: им кажется, что они против «морали в истории» как таковой, а на самом деле они против консервативной морали.

Но если большинство историй должны быть явными или скрытыми нравоучительными притчами, то как же быть с сильно драматизированной историей жизни Гитлера – «Mein Kampf»? Это что, моральный текст? А как насчет романа Томаса Диксона XIX века «Человек клана», который так много сделал для популяризации и распространения мифологии Ку-клукс-клана и вдохновил фильм «Рождение нации»? Была ли это моральная история? В обоих случаях ответ, конечно же, – решительное нет!

И в то же время да.

У неустанного морализаторства историй есть очень темная, очень мрачная сторона – к этому я еще вернусь подробно в следующих двух главах. Пока же я утверждаю не то, что невозможно написать порочную историю или что все истории содержат моральное послание, с которым все согласны. Например, история о порочности абортов расколет современную американскую аудиторию пополам.

Мое утверждение более узкое: статистически подтверждено, что почти во всех историях сохраняется одинаковая моральная структура – просоциальные протагонисты удерживают группу вместе против антисоциальных антагонистов. Так что «Mein Kampf» – это тоже именно такая история (евреи и прочие нежелательные элементы – главные злодеи цивилизации, и потому их нужно уничтожить). «Человек клана» – тоже не исключение (чернокожие люди представляют экзистенциальную угрозу для доминирующей культуры, и потому их нужно безжалостно подавлять).

Подытожим: по моему убеждению, истории не столько моральные (то есть отражают универсальные принципы морали), сколько морализаторские. Точно так же, как трудно написать убедительную историю без запутанной проблемы, рассказчикам очень трудно вырваться из глубокого морального притяжения историй. Проблемная структура и морализаторская структура – это две звезды, вокруг которых рассказчики беспомощно вращаются по орбите. Можно, приложив усилия, вырваться с этой орбиты, и некоторые пытались. Но в основном они обнаруживали, что мало кто хочет следовать за ними, когда они выбираются из уютной колеи универсальной грамматики и уплывают в холодную черную пустоту.

Глубоко морализаторский, осуждающий характер историй заложен в самом слове «история» (story), которое происходит от древнегреческого historía. Очевидно, что отсюда же произошло и слово history («история» в смысле науки), но и story тоже. Древнейшее значение корневого слова hístōr, восходящее к тому, как оно использовалось в гомеровскую эпоху, указывает на арбитра, мудреца или судью[182]. Это говорит о том, что истории, включая исторические повествования, – это не просто нейтральные отчеты о событиях, а суждения об этих событиях.

Судейские коннотации слова «история» исчезли вместе со знанием древнегреческого. Но судейская роль истории осталась. История, как выразился медиапсихолог Дольф Циллманн, превращает своего потребителя в «морального наблюдателя, который аплодирует или осуждает намерения и действия персонажей»[183]. И мы с азартом исполняем эту роль: нам нравится ощущение праведного гнева и удовольствие от справедливого возмездия. Как отмечает литературовед Нортроп Фрай в «Анатомии критики»: «В мелодраме брутального триллера мы приближаемся к чистому самодовольству линчующей толпы настолько близко, насколько вообще возможно для искусства»[184]. И исследования это подтверждают: люди получают больше удовлетворения от историй, в которых плохие парни в итоге наказаны, а не прощены[185].

В этой главе я показал: неистребимое морализаторство историй имеет огромный плюс – оно укрепляет связи внутри группы. В следующей главе мы поговорим о минусе: разделении между группами. Универсальная грамматика истории подозрительна и мстительна. Истории рисуют миры, полные проблем, и учат нас искать виноватых в этих проблемах. А значит, чем больше историй – тем больше злодеев. Чем больше злодеев – тем больше ярости, осуждения и раскола между группами людей.

Чтобы объяснить это наиболее полно, нужно сначала поговорить о том, что многие эксперты считают главным достоинством историй: их способности порождать эмпатию.