В книге «Графики Джейн Остин» мы утверждали, что умение рассказывать истории – как и другие формы искусства – глубоко связано не только с благополучием отдельного человека, но и всего племени. Истории помогают решать главную задачу: как поддерживать сотрудничество и сплоченность внутри человеческих сообществ. Мораль, которая присутствует в наших сюжетах, не просто отражает врожденные моральные установки – она их активно укрепляет.

Мы с коллегами в этом не одиноки[179]. В своей книге «Grooming, Gossip, and the Evolution of Language» приматолог Робин Данбар выдвинул идею, что человеческий язык изначально возник для пересказа историй – а именно для сплетен: кто следует племенным правилам, а кто нет. И хотя слово «сплетня» звучит пренебрежительно, ученые подчеркивают: именно сплетни помогают сообществу выполнять функцию этакой «полиции нравов». Если Данбар прав, то это многое объясняет: почему люди так зависимы от моралистических историй, похожих на сплетни, которые мы рассказываем друг другу с тех пор, как вообще научились говорить.

Позже Данбар исследовал способность историй сплачивать группы людей на биохимическом уровне. Он показал, например, что во время просмотра эмоционально сильного фильма наша нервная система выделяет эндорфины – те же самые вещества, которые играют ключевую роль в формировании привязанностей у людей и других приматов. После таких фильмов уровень эндорфинов повышается, и зрители ощущают большее чувство общности с окружающими[180]. Данбар заключает: сторителлинг действует так же, как любой другой вид искусства – например, пение или танец – а именно объединяет людей в группы, запускает в мозге химические механизмы «сцепления» и усиливает чувство солидарности.

Сегодня мы чаще всего «потребляем» истории в одиночку или в кругу семьи. Но стоит помнить: еще каких-то шесть веков назад, до изобретения печатного станка, почти все истории были устными – их рассказывали или разыгрывали перед собравшейся публикой. То есть история была прежде всего коллективным опытом, когда люди отправлялись в Историландию вместе, проживали одни и те же симуляции моральных конфликтов и попадали в один и тот же поток идей и эмоций.

Пока Данбар исследует нейробиологию историй в лаборатории, антрополог Дэниел Смит и его коллеги изучают их действие «в поле». В описанном в первой главе исследовании охотников-собирателей агта ученые проверяли гипотезу о том, что история возникла для того, чтобы закреплять нормы сотрудничества внутри группы. И выяснилось, не только, что агта высоко ценят умение рассказывать истории, но и что просоциальные послания из этих историй действительно влияют на поведение группы. Те общины, где были сильные рассказчики, лучше работали как сплоченные и гармоничные команды[181].

В духе пословицы «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» вся эта гипотеза воплощена в образе рассказчика народа койсан, который мы уже встречали в первой главе. Вглядитесь еще раз в то, какую общность он создал: он собрал людей вместе, плечом к плечу, мысль к мысли, и плетет нить повествования, наполненную уроками, которые помогут племени процветать. Я останавливаюсь на этом образе не потому, что он якобы показывает «примитивных» людей и «примитивное» поведение (койсан вовсе не примитивны). Я задерживаюсь на нем потому, что это абсолютно вечное выражение сути рассказа: его способности соединять отдельных людей в единое работающее целое.