* * *

Лютичево оказалось небольшим сельцом, зеленеющим старыми садами и тянущимся вдоль пыльной полевой дороги, сбегавшей с одного небольшого холма и поднимавшейся на другой. Через дорогу от деревни начинались неширокие луга, постепенно сбегавшие к то ли ручью, то ли речке, до того маленькой, что на карте для её обозначения не нашлось места. За речкой же на обрывистом косогоре угрюмо темнела непролазная вековая дубрава, которую ушлые крестьяне явно боялись пускать на дрова, памятуя об указе ещё Петра Великого о том, что срубившему дуб полагается виселица. Благо, для отопления всегда можно было разжиться стволом-другим в реденьком березняке, видневшемся за полем чуть дальше по течению, как они, видимо, и поступали, то тут, то там незаметно вырубая в нём по одному деревцу.

У самого въезда, на широком, явно насыпно́м то ли холме, а может, и кургане со срезанной вершиной, высилась нарядная шатровая церковь в том стиле, что любили возводить при матушке Императрице Елисавете Петровне. Храм был крыт крашеной зелёным жестью, смотрел на мир замысловатыми стрельчатыми окнами, забранными изысканными коваными решётками. А перед церковью высилась многоярусная квадратная свеча колокольни с арочными проёмами.

– Смотрите, Антон Владимирович! – Егоров указал на самый верх купола, где в лучах уже стремящегося к низу солнца, сверкал устремленный в небеса золотой крест, который обнимал изящный белый ангел со сложенными крыльями. Он задумчиво и чуть печально смотрел в сторону довлеющего над деревней запущенного регулярного парка, корябавшего небо корявыми лапами вековых лип.

– Прямо как живой, – восхитился ротмистр.

– А смотрит, видимо, в сторону поместья. Ему больше негде быть, кроме как там – в парке.

– Давайте зайдём! – спешился у кованой ограды Антон Владимирович. – Тем более настоятель храма был у меня давеча да хотел мне рассказать о чём-то важном.

– А как же наши подозреваемые? – засомневался адъютант.

– Куда они денутся перед Синим звоном? – уверенно произнёс Рыжков, доставая чародейский компас. – Если они уже в поместье, то, уверен, в нём и останутся. – В подтверждение своих слов ротмистр показал помощнику ярко горящую изумрудным светом стрелку над брошью, указывающую ровно в ту же сторону, куда смотрел ангел. – Вот они, голубчики!

Жандармы, остановившись у входа, перекрестились на икону и вошли в храм, с трудом открыв тяжёлую створку дубовых кованных ворот, казалось, сделанных такими массивными на случай осады небольшого воинства.

Лёгкий чад свечей, клубившийся в воздухе на удивление светлой трапезной, прорезали красноватые лучи ещё не коснувшегося горизонта солнца. Храм был пуст, лишь слегка дрожали огоньки в бронзовых паникадилах, да из-за древнего резного иконостаса, скрывавшего алтарь, доносились мерные звуки молитвы.

– Сколько осталось до Синего Звона? – шепнул адъютант, наклонившись к самому уху крестящегося на тёмные иконы Рыжкова.

Ротмистр взглянул в окно, достал часы и, что-то прикинув, ответил:

– Минимум полтора часа. Может, два.

– Слава Богу, – начал молиться вслед за начальником Егоров.

Наконец царские врата иконостаса распахнулись, и жандармам явился отец Игорь, облачённый в тяжёлую чёрную рясу, с массивным крестом на груди и в скуфейке.

– Мир Вам! – подошёл к ним священник. – Честно говоря, не ждал Вас так скоро, Ваше Благородие! – И перекрестил жандармов.

– Я, Ваше Высокопреподобие, ещё два часа назад сам не знал, что буду в Лютичеве.

– И что же привело вас сюда?

– Отчего-то мне кажется, что мой интерес переплетается с Вашим делом, – задумчиво ответил Рыжков. – Верно же, что Вы хотели поделиться со мной чем-то, связанным с новым владельцем поместья и приведшим его нотариусом?

– Именно так. Про это и не только, – поправился отец Игорь. – Пройдёмте в кабинет?

– Увы, но мы должны успеть разобраться с нашими подозреваемыми до Синего Звона.

– Подозреваемыми? – уточнил священник.

– Пока я не хотел бы распространяться об этом, – нахмурился Рыжков. – Но полагаю, что и у Вас был веский повод для разговора о них?

– Был и остаётся.

– Можете хотя бы в двух словах обрисовать суть дела?

– Боюсь, что, если в двух словах, вы сочтёте меня сумасшедшим. – печально усмехнулся настоятель храма. – Так к чему такая спешка? Может, переждёте Синий Звон в храме?

– Боюсь, они что-то задумали, – пожал плечами Антон Владимирович. – И это «что-то» явно связано с Синим Звоном. Согласитесь, что таких совпадений не бывает?

– Соглашусь! – задумался Его Высокопреподобие. – Со своей стороны, могу сказать лишь, что новый хозяин Лютичева даже не представляет, что именно он получил в наследство.

– Или, наоборот, очень хорошо представляет, – возразил ему ротмистр. – Есть вероятность, что нотариус именно для того и привёл этого «наследника».

– Так Вы тоже подозреваете, что наследник подставной? – сверкнул глазами отец Игорь.

– Тоже? – уточнил Рыжков. – Знаете, святой отец, если бы не крайняя спешка… Я очень жалею, что отправил Вас давеча несолоно хлебавши. Чувствую, нам следует поторопиться. – И ротмистр поспешил к выходу.

– Буду ждать вашего возвращения. Идите! А я помолюсь за вас! – перекрестил спины выходящих из храма жандармов настоятель церкви Святой Варвары.

Выйдя за церковную ограду, жандармы резво запрыгнули в сёдла и дали по рысям вдоль покосившихся заборов, раскинувшихся над ними: густых кустов старой сирени, яблонь, вишен и тополей, пока не достигли середины длинного села, где от проезжей дороги ответвлялась ведущая в парк мощёная прямоугольниками тёсанного дикого камня липовая аллея, делящая Лютичево надвое.

Кони весело зацокали по камням, стыки которых давно и густо поросли жёсткими мхами. Заходящее солнце уже почти коснулось крыш домов, и его лучи золотистыми мечами, наискось пробивающимися сквозь прореженные кроны лип и чётко высвечивающимися в лёгкой дымке, висящей над сельцом, превратили дорогу в дивную, светлую феерию, заканчивающуюся тёмным провалом уже почти погрузившегося в сумерки парка.

Въезд в поместье, которым кончалась аллея, охранялся двумя массивными львами, равнодушно взиравшими на путников с высоких постаментов. Ворот не было, и лишь огромные, покрашенные в цвет тёмно-зелёной ограде петли всё ещё напоминали о том, что они когда-то преграждали путь незваным гостям.

Жандармы, непроизвольно придержав как будто что-то почувствовавших и тревожно запрядавших ушами коней, медленным шагом въехали под глубокую тень парка.

* * *

Стоячие бурые воды небольшого, наполовину заросшего ряской пруда даже на вид были холодны и неприветливы, потому, наверное,предпочитали скрываться в буйных зарослях старого ивняка, погрузившего в них свои корявые ветви.

У самого берега был сколочен небольшой дощатый помост, частью опирающийся на толстые стволы, частью на вбитые прямо в дно осиновые столбы. А посреди помоста стоял небольшой круглый столик, плетённый из лозы. На столике были разложены гроздья винограда, высилась горка румяных яблок, открытая пыльная бутылка красного вина и пара опустошённых бокалов. Возле столика на венском стуле сидела лучащаяся счастливой улыбкой молодая ведьма, стройную фигурку которой не столько скрывало, сколько подчёркивало обтягивающее белое платье. У самой воды спиной к ней стоял молодой человек в шерстяной тройке и задумчиво смотрел в бурую глубину.

Пётр Финцонин

– О чём ты думаешь, Петя? – Ланина не переставала улыбаться, однако отголосок тревожных ноток был различим в её голосе.

– Я не думаю, я чуть-чуть беспокоюсь. – Точёное лицо её спутника было сумрачно и даже угрюмо.

– Всё же хорошо, – мягко то ли спросила, то ли попыталась ободрить молодого человека ведьмочка.

– Да, всё хорошо, – обернулся к ней Финцонин.

– Тогда почему у тебя такое встревоженное лицо? – улыбнулась девушка, глядя ему в глаза.

– Понимаешь… – молодой человек вздохнул и замолчал, пытаясь сформулировать мысли, а может, просто залюбовавшись её нежной красотой.

– Нет, но очень хочу понять, – чуть потерпев, но так и не дождавшись ответа, мягко подтолкнула его к ответу Елена.

– Понимаешь, сейчас Лев Михайлович достигнет того, зачем мы здесь, и я… – Красивое лицо Финцонина дрогнуло. – Я стану ему не нужен.

– И чем это тебе грозит?

– Обычно колдуны избавляются от призванных существ, едва в них отпадёт надобность, – пожал плечами Пётр.

– Знаешь, – после паузы, в течение которой лицо девушки сперва исказилось паническим ужасом, но потом медленно расслабилось, – мне Лев Михайлович показался… очень добрым человеком.

– Дело не в доброте, – прервал её Финцонин. – Дело в расходе энергии. Каждый немёртвый, которого колдун выцарапывает из-за грани, требует частицу жизни самого некроманта. И чем разумней призванный, тем медленнее бьётся сердце вызывающего, его зрение различает меньше оттенков, мысли его текут будто в липком киселе, а окружающие звуки слышатся словно из глубины.

– Думаешь он… развоплотит тебя?

– Уверен.

Над бурыми водами повисло тягостное молчание.

– А если?.. – вскинулась ведьмочка. – Я смогу привязать тебя к себе?

– Увы, – так же печально ответил Пётр. – Никаких «если» не будет… Немёртвый неразрывно привязан к своему некроманту. Даже если бы ты с детства была одарённой лютеранкой и постигала искусство воплощения… Лев Михайлович никак бы не смог передать меня тебе, – отрезал Финцонин и насторожился: – Слышишь?

– Нет, а что? – стала оглядываться Елена.

– Сюда приближаются всадники. Двое. Шагом.

– Скроемся в доме?

– А смысл? – помотал головой Финцонин и шагнул навстречу показавшимся из-за поворота жандармам.

– Добрый вечер! – улыбнулся Антон Владимирович. – Елена Игоревна! А мы Вас весь день разыскиваем.

– Добрый вечер, Ваше Благородие! – чуть натянуто улыбнулась в ответ Ланина, мгновенно взявшая себя в руки. – Не могла отказать новому знакомому, пригласившему меня на новоселье. – Ведьмочка указала на спутника. – Позвольте представить, Пётр Иванович Финцонин, новый хозяин этого поместья. А это, – Елена повернулась к Антону Владимировичу, – начальник третьего отделения Н-ской жандармерии, ротмистр Рыжков, и его адъютант, – Ланина кивнула помощнику, – поручик Егоров.

– Здравствуйте, господа! – совершенное лицо молодого человека озарилось приветливой улыбкой. – Если я не ошибаюсь, третье отделение – это контрразведка?

– Отнюдь. Защита и контроль потусторонних сил. – Ротмистр с интересом смотрел в глаза некромантскому конструкту.

– Ведёте учёт ведьм? – с наивным лицом предположил Финцонин.

– В том числе, – просиял улыбкой ротмистр и повернулся к Ланиной. – Елена Игоревна, я разыскивал Вас для того, чтобы опросить по поводу нашей последней встречи.

– Той, что случилась в монастыре у источника? – вспомнила ведьмочка, хлопая ресницами.

– Именно, – подтвердил Рыжков и, щёлкнув пальцами, воплотил вокруг себя зеленоватую сферу, защищавшую голову от ментальных воздействий.

– Простите, Ваше Благородие, – повинилась ведьма, – я машинально.

Ротмистр кивнул, как бы подтверждая, что принял её извинения.

– А что это за своеобразный нимб? – заинтересовался Финцонин чарами.

– Защита от тех, кто пытается воздействовать на разум собеседника своими ведовскими штучками, – ответил за начальника Егоров.

– Елена? – удивился новый хозяин Лютичева.

– Говорю же, я не сознательно, – развела руками ведьмочка. – Так, Антон Владимирович, – повернулась она к Рыжкову, – что за вопросы Вы хотели мне задать?

– Да так, сущая безделица, – с чуть наигранной беспечностью отмахнулся ротмистр лёгким движением руки.

– Ради безделицы Вы не стали бы разыскивать меня по всему уезду, – с легкой иронией улыбнулась Ланина самыми краешками губ.

– Безделица для Вас, не для меня. Мне нужно знать, с кем Вы встречались и говорили после того, как мы с Вами увиделись у монастырского источника?

– Ни с кем! – с честными, но от чего-то смеющимися глазами ответила ведьма. – Как только смолк набат, некоторое время ещё посидела да пошла в город, после того как настоятель развеял защитный купол над монастырём.

– Что ж… – сделал многозначительную паузу Рыжков, насмешливо глядя Елене в глаза.

– Господа, темнеет! – прервал его молчание Финцонин, – Предлагаю продолжить нашу беседу ближе к дому.

* * *

Жандармы, ведя коней под уздцы, молча следовали чуть поодаль от хозяина усадьбы, взявшего под руку ведьмочку и медленно идущего с ней по отсыпанной розовым гравием узенькой дорожке проторённой посреди ведущей в сторону дома кленовой аллеи.

– Они точно тебя подозревают! – шепнула Елена спутнику, сделав вид, что положила голову ему на плечо.

– Боюсь, что не «подозревают», а точно «уверены», – одними губами ответил Финцонин.

– Петя, что же нам делать? – наполненные тревогой слова молодой женщины были едва слышны.

– Да ничего!.. – Он коснулся её головы своей. – Ничего нам не надо делать… Мне осталось недолго. Так или иначе, меня развоплотит либо колдун, либо они…

– Может, сбежим? – всхлипнула ведьма.

– Мы уже говорили об этом, – вздохнул Финцонин, и на его прекрасном лице промелькнула тень тщательно скрываемого от спутницы страха.

Тем временем за спинами молодых людей шёл столь же тихий, но не менее эмоциональный разговор:

– И вовсе, Ваше благородие, он не похож на нежить! – шёпотом настаивал на своём Егоров.

Жандармы шли рядом, ведя коней по краям дорожки.

– Ещё бы, Дмитрий Иванович! – не менее тихо, но спокойно отвечал ему ротмистр. – Это же «личина». В этом и суть вызова твари такого вида, что она неотличима от человека.

– Но Вы при этом ещё думаете, что Елена знает природу своего спутника? – удивился адъютант.

– Определённо. Она же ведьма, – подтвердил Антон Владимирович. – Ты же сам видел, ведьма от природы не может не попытаться залезть в голову к собеседнику для того, чтобы воздействовать на его эмоциональный фон, а как максимум – попробовать прочитать его мысли.

– И что с того? Ну, прочла бы его мысли, слыханное дело.

– О! Представляю, что она почувствовала при первой попытке, – злорадно ухмыльнулся Рыжков. – Понимаешь, нежить не вселяется в тело, которое предоставляет ей некромант, а остаётся за гранью, связываясь с воплощённой оболочкой тонкой нитью, передающий в наш мир её мысли, чувства и питающий её образами и эмоциями, зародившимися тут.

– Получается, она хватила того, что происходит за гранью?

– Лишь самую малую долю мира мёртвых, – уточнил кудесник. – Связующая нить слишком узка, иначе заблудшие души смогли бы протиснуться по ней, и тогда… лучше об этом не думать, – вздрогнул Антон Владимирович, представив на мгновение, во что превратился бы этот мир, заполони бы его армии алчной до эмоций нежити.

– Нет, не сходится! – зашептал вновь засомневавшийся Егоров. – Если бы всё было так, как Вы говорите, она бы к нему так не льнула. Вот, обратите внимание, – как раз в этот момент Финцонин склонил голову к голове Ланиной, уже лежавшей у неё на плече.

– Чужая душа потёмки, – вновь легко пожал плечами Рыжков. – А душа ведьмы – вообще непроглядный мрак. Кто знает, что ею движет.

– Мне показалось, что она довольна, как кошка, вволю нализавшаяся сметаны, – ухмыльнулся Егоров.

– Возможно… – не стал спорить с помощником ротмистр.

Клёны закончились, и дорожка перешла в широкую, аккуратно стриженую лужайку с жёсткой травой, в центре которой росла корявая вековая ель. В её тёмных лапах резвилась весёлая стайка беззаботных лесовиков, тихо верещавших и пытавшихся поймать вившихся кругом толстых мотыльков. За елью высился классический помещичий дом с портиком из четырёх высоких белёных колонн, венчающим его крытым тяжёлой аркой балконом, на который можно было попасть из большого, явно светлого мезонина.

Сумерки первого вечера осеннего равноденствия уже упали на лужайку, обещая принести с собой промозглость ночи и уже окутав всё вокруг лёгкими хлопьями туманной дымки.

– Синеет… – заметил Антон Владимирович, глядя на небо.

– Конюшни во флигеле, – указал Финцонин на аляповатые постройки сбоку от усадьбы. – Располагайте скакунов и поспешим в дом.

Жандармы последовали совету хозяина и подвели утомлённых скакунов к стойлам. Пока Егоров освобождал коней от сбруи, заводил внутрь, давал овса и наливал воды, ротмистр сидел на старой бочке, забытой у распахнутых ворот хозяйственных помещений флигеля, и отстранённо наблюдал, как большое красное солнце всё глубже и глубже прячется за тёмной стеной далёкой рощи, а небо начинает потихоньку приобретать неестественный серовато-синий оттенок.

* * *

– Я боюсь… – сказала Ланина безразличным голосом.

– Чего же? – после долгой паузы отозвался не дождавшийся продолжения Финцонин, вновь стоящий к ней спиной, теперь уж у окна большой гостиной, из которого открывался захватывающий дух, особенно в синих сумерках, вид: луга с невысокой уже осенней травой под небольшим уклоном стремились к прячущейся в зарослях плакучих ив речушке, а с того берега, высокого и обрывистого, в тревожном неодобрении смотрела старая, тёмная, неприветливая дубрава.

– Я боюсь, что тебя не станет… и что мне тогда делать? – Глаза девушки смотрели, но явно не видели ничего вокруг.

– Всё отрицай, – покачал головой молодой человек. – Не видела, не знала, пригласили на новоселье.

– Я не о том, – на миг вспыхнула Елена и снова погрузилась в пепельное безразличие. – Тебя не станет… И я опять окажусь наедине с собой! – В отчаянии она склонила голову к коленям и закрыла глаза ладонями.

Сквозь повисшее в гостиной молчание откуда-то снизу стали едва различимы очень тихие мерные удары сталью о камень.

– Ты слышишь? – насторожился Финцонин.

– Лев Михайлович?.. – встревоженно поинтересовалась Елена.

– Видимо.

– Главное, чтобы гости не заинтересовались этими звуками.

Финцонин встал, подошёл к подставке, на которой стоял новенький граммофон, блестящий серебром широкого раструба. Молодой человек достал несколько крошечных жестяных коробочек и, замешкавшись, выбрал ту, на которой было написано «тихий тон», после чего откинул крышечку, достал тонкую стальную иглу, которую и закрепил винтом в хромированном звукоснимателе. Затем из картонной коробки достал первую попавшуюся чёрную шеллаковую пластинку, положил её на оклеенный красным бархатом диск и нажал тумблер, засветившийся нежно-зелёным светом чар, вложенных в механизм кудесником на граммофонном заводе, в результате чего аппарат мог крутить внутренний маховик в течение нескольких месяцев без остановки. Чуть дёрнувшийся и слегка скрипнувший диск с негромким ворчанием начал набирать обороты. Пётр осторожно повернул трубку звукоснимателя вокруг оси и поставил иглу на начало звуковой дорожки, раструб зашипел, и из него полились тихие, очень плавные, тягучие звуки вальса «Над волнами», выдуваемые каким-то большим духовым оркестром. Финцонин едва поморщился и сдвинул вправо небольшую стрелку, отвечающую за скорость вращения пластинки. Оркестр ускорился, слишком низкие звуки труб стали звучать более естественно, и молодой человек, удовлетворённо хмыкнув, поставил небольшую вилочку в положение «повтор»: теперь мелодия будет играть снова и снова, лишь только игла достигнет конца звуковой дорожки.

Хлопнула входная дверь со стороны сада.

– Господа! Идите к нам, большая двустворчатая дверь напротив входа, – громко позвал не слишком желанных гостей новый хозяин поместья.

По наборному паркету загрохотали кованые сапоги жандармов. Открылась дверь. В гостиную зашёл Рыжков, а следом за ним адъютант.

– Хотим вновь поблагодарить Вас за гостеприимство, Пётр Иванович! – слегка поклонился Антон Владимирович. Егоров, как бы подтверждая слова начальника, вытянулся по стойке «смирно».

– Располагайтесь, Ваши Благородия! Чувствуйте себя как дома! – пригласил Финцонин с отстранённым, полностью не соответствующим произнесённому лицом. Круговым жестом он пригласил гостей устраиваться, где те пожелают. Большая гостиная действительно была полна расставленными диванами, креслами, удобными мягкими стульями, пуфами и козетками.

Ротмистр выбрал кресло у самого окна, сел вполоборота, посмотрел в высокое от пола до потолка французское окно с чуть оплывшим книзу мутноватым стеклом, сохранившимся, видимо, с момента постройки дома. Егоров же скромно устроился на стуле в противоположном конце залы у самого входа. И так вроде бы даже случайно вышло, что никто не смог бы выйти из комнаты, миновав того или другого жандарма.

– Неплохое Вам досталось наследство! – Ротмистр обвёл взглядом богатую лепнину потолка, переходящую в ажурные фризы и карнизы; белоснежный кафель высокой печи с начищенными бронзовыми вьюшками и пристроенным к её углу камином; вышитую шёлком драпировку стен с классическими пейзанскими сюжетами; подобранную со вкусом, но разномастную мебель, век копившуюся в усадьбе; лёгкие полупрозрачные гардины, украшавшие входные и оконные проёмы; изысканные переплёты выкрашенных белым окон и вереницу витрин, заполненных огромной коллекцией всяческих безделушек, вдоль одной из стен.

Но главное – над витринами висел портрет загадочно улыбающегося старика в одеждах времён Петра Великого. Сановник, а это был именно он, мог похвастать расшитым золотом камзолом, белоснежным тяжёлым париком, букли которого спускались ему чуть ли не до пояса. Маленькие умные глазки лучились ироничной насмешкой, а прямой длинный, чуть раздвоенный на самом кончике, нос был несоразмерен лицу, но отчего-то образ старика дышал внешней и внутренней гармонией.

– Кто это? – спросил ротмистр, кивком указав на портрет.

– Князь Кистенёв, – ответил Финцонин, подойдя к картине. – Первый в роду, получивший достоинство из рук самого Петра Алексеевича.

– Так Кистенёвы князья? – удивился Рыжков. – Это очень странно, что сиятельное семейство живёт бирюками в крошечном поместье в наизахолустнейшем уезде.

– Такова судьба, – пожал плечами Пётр Иванович. – Кистенёвых посадил на это место сам первый император именным указом. Кто бы рискнул пойти против его воли?

– А Вы не получили в наследство титул? – поинтересовался Антон Владимирович.

– Лев Михайлович занимается этим вопросом, – кивнул Финцонин. – Ситуация довольно спорная. В отличие от имущества, на которое однозначно указывает завещание покойного, последнего в роду по мужской линии, княжеское достоинство не может передаться мне по той причине, что урождённой Кистенёвой была моя бабка, а титулы, как Вы понимаете, по женской линии не передаются.

– Да, но если прямая линия прервалась…

– То только Император может указать на следующего наследника прервавшейся ветви. А для этого уездное дворянское собрание должно подать на меня представление в канцелярию Его Величества, – пожал плечами Финцонин. – Сами понимаете, какая это волокита.

– Думаю, Вы вполне могли бы справиться, было бы время, – заметил ротмистр, сделав практически незаметный упор на слове «время», и тут же повернулся к сидевшей с безразличным лицом ведьме. – Елена Игоревна, а как обстоят Ваши дела на ниве перековки? Есть успехи?

– О да! – оживилась Ланина. – Мне удалось поймать тонкую зелёную нить в энергетическом потоке! Попробую закрепить полученное умение.

– Вы уже поделились успехами с отцом Вениамином?

– Ещё нет, – смутилась Елена. – Хотелось бы сперва научиться идеально восстанавливать собственную энергетику!

– А не боитесь свернуть не туда? – ненавязчиво попытался предупредить Антон Владимирович. – Всё-таки перековка – это довольно тонкий процесс, который должен контролировать опытный наставник. Максимализм вполне может если не навредить, то затормозить процесс становления целителя.

– Я как-то не подумала об этом… – расстроилась молодая женщина. – Хотелось показать настоятелю, что я не какая-то неумёха!

– Думаю, что Вам сто́ит пойти к нему так скоро, как только возможно, – посоветовал Рыжков и обернулся в Финцонину, недвижно стоявшему у окна и глядевшему на далёкую дубраву. – Пётр Иванович, Вы надолго приехали в поместье? Было бы неплохо вернуть Вашу спутницу в монастырь.

– Лев Михайлович собирался в город не позднее завтрашнего вечера. – Финцонин едва заметно вздохнул, а ротмистр увидел в оконном стекле отражение на долю мгновения исказившегося печалью лица молодого человека. – Думаю, что Елена сможет вернуться в Н-ск вместе с ним.

– А Вы?

– Увы, но я должен принять дела и начать подготовку к свадьбе. – Пётр подошёл к ведьме и положил руку ей на плечо.

– Поздравляю! – расцвёл Рыжков, глядя на распахнувшиеся от удивления глаза Ланиной. – Где собираетесь венчаться?

– Думаю, отец Игорь не откажется провести обряд, – слегка улыбнулся Финцонин.

– И когда планируете?

– Чем быстрее, тем лучше, – выдохнул молодой человек. – Я бы даже предпочёл не тратить времени на поездку в город, но раз Вы говорите, что промедление может повредить её становлению…

– Я остаюсь! – вмешалась ведьма бескомпромиссным тоном.

– Но… – попытался возразить Финцонин.

– Никаких но! – оборвала его молодая женщина.

– Привыкайте, Пётр Иванович, – с ироничной улыбкой бросил Рыжков…

И тут все присутствующие насторожились. Хоть в гостиной и были закрыты все окна, порыв потустороннего ветра заглушил звуки, и всё кругом потеряло краски, став серым, а затем по комнате расплескалась тягучая синь.

Солнце зашло. Наступил Синий Звон.

* * *

Духовой оркестр, навсегда оставивший призрачное отражение вальса «Над волнами» на шершавом диске пластинки, вновь и вновь продолжал тихо звучать своей чуть искажённой жестяной игрой из раструба граммофона. Вид из окна, окрашенный нереальной синевой, всё больше и больше исчезал в клубах молочного тумана, а тревожные порывы ментального ветра пошли на убыль, принеся до мерзости тонкий пищащий звон, от которого невозможно было отделаться даже при всём горячем желании.

– Быть может, пройдём в столовую? – предложил радушный хозяин, лишь бы прервать повисшее в гостиной тревожное молчание.

– Мы отпустили слуг, но в кладовке припасены холодные закуски и достаточный запас вин, – непроизвольно начала вживаться в роль хозяйки Ланина.

Синева всё сгущалась.

Финцонин подошёл к высокой двери, ведущей в столовую.

– Почему бы нет, – энергично вскочил ротмистр. Отчаянно тёрший висок Егоров с запозданием тоже встал.

Гости проследовали за хозяевами – новым владельцем поместья, только получившим наследство, и его спутницей, уже успевшей отойти от неожиданного предложения и сразу же, влекомая чисто женским инстинктом, мягко начавшая перехватывать управление хозяйством у пока ещё потенциального супруга.

Столовая была обставлена более просто и холодно: высокий потолок с минимальными украшательствами; светлая мебель без изысков, вся в одном стиле; крашеные, чуть поскрипывавшие доски пола; светло-серые стены, до уровня глаз покрытые шестигранниками матово-белых старинных изразцов.

– Обратите внимание, поручик, – шепнул Рыжков подчинённому, – тут на стенах как минимум полтора моих годовых жалованья… Если не два.

– Этот кафель? – удивился Егоров.

– Не кафель, а голландские изразцы петровских времён, – поправил его ротмистр. – Вы как будто не в столице учились.

– Да я в основном по музеям-то и не ходил, – потупился адъютант.

– О темпора, о морес![26] – усмехнулся Антон Владимирович. – Представляю, куда Вы ходили, ежели не по музеям.

– Да учился я без продыху, – густо покраснел о чём-то вспомнивший Егоров. – Не все такие одарённые, чтоб и на музеи время оставалось.

– В любом случае, Дмитрий Иванович, обратите внимание, как лаконичность столовой контрастирует с кричащим кичем гостиной, – продолжил делиться впечатлениями Рыжков. – Кажется, что мы перешли не из одного помещения в другое, а перенеслись в совершенно другой дом или даже в иную страну. – Ротмистр перевёл взгляд на трёхчастное окно, из которого открывался тот же самый вид, что из гостиной, однако молочная пелена уже полностью заволокла его.

Финцонин, расположившийся во главе стола, посмотрел на Елену, и та уже собралась было сделать шаг в сторону кладовой, как вдруг дом мелко затрясся, а снизу послышался сперва ужасающий нечеловеческий вой, а потом ухнуло, да так, что с потолка крупными кусками начала валиться штукатурка, обнажая наискось обитые дранкой доски, а пол заходил ходуном, из-за чего посуда, стоящая в массивном буфете начала как бы жить своей жизнью, а потом не выдержало крепление самой верхней полки, рухнула со звонким грохотом, чуть приглушённом стеклянными дверцами, которые распахнулись. Нижние полки не выдержали, и вот уже посуда фарфоровым водопадом полилась на пол, оставляя после себя лишь брызги белых осколков.

В два прыжка одолев расстояние от стола до дверей, Антон Владимирович ринулся в холл, откуда продолжали слышаться глухие монотонные завывания. Егоров последовал за начальником.

Финцонин, так же не раздумывая, сорвался за обоими жандармами, и лишь Елена замерла, словно примороженная к месту, распахнув глаза и прикрыв рот обеими ладонями.

В холле стало понятно, что вой доносится из-за маленькой, вздрагивающей от ударов двери.

Рыжков, моментально сориентировавшись, сотворил вокруг себя чародейский щит, а поручик без раздумий и с первого раза воплотил переливающуюся изумрудную сферу, приготовившись метнуть её в того, кто вот-вот справится с хлипкой дверью.

– Что там? – шёпотом спросил ротмистр у хозяина усадьбы.

– Подвал, – сухо ответил тот.

– Что в нём?

– Не имею представления, – отвёл взгляд Финцонин и отвернулся, будто бы забеспокоившись, как там Ланина.

Тут дверь не выдержала, и в холл выбежал некто в тлеющих обрывках одежды, с всклокоченными волосами, полностью обгоревшей бородой, усами и бровями, глазами, горящими ледяным ужасом и раззявленным в немом крике ртом.

Егоров, чертыхнувшись, метнул сферу, но та с шипением погасла, преодолев лишь полпути до незнакомца, уже бегущего к входной двери.

Ротмистр прыгнул тому наперерез, но не успел, разминувшись с безумцем буквально на четверть секунды и смог схватить только лишь оставшийся у него в руках обрывок ткани, которая когда-то была песочного цвета твидом в мелкую ёлочку. Антон Владимирович не глядя отбросил тряпку и уже было сумел схватить человека, замешкавшегося у входной двери, однако тот на удивление ловко справился с замком и, подвывая, выпрыгнул за дверь.

Молочный туман поглотил несчастного безумца.

– Лев Михайлович! – заверещал не своим высоким голосом Финцонин, будто человек, впервые в жизни неожиданно увидевший у себя на ладони крупную цикаду с маленькими глазками, вращающимися в разные стороны на длинных мерзких стебельках.

– Стойте! – попытался схватить того ротмистр, но опять не преуспел.

Туман Синего Звона получил вторую жертву, довольно заискрившись пепельно-голубыми молниями.

– Петя! – отчаянно завизжала ведьма, как хорёк, у которого из пасти вырвали курицу со свёрнутой им же секунду назад шеей.

– Стой! – рявкнул Егоров и обхватил её за талию, пытаясь удержать яростно отбивающуюся молодую женщину.

Антон Владимирович с трудом захлопнул входную дверь, превозмогая беснующийся вовне туман, и остался наедине с мерзостным звоном, заглушившем все звуки в голове.

– Пустите! Да пустите же! – орала Ланина, яростно извиваясь в железной хватке своего ненавистного пленителя. – Они же там погибнут!

Но Егоров держал крепко. Наконец Елена смолкла и тут же, лишившись сознания, обвисла на руках молодого жандарма, будто бы из неё вынули стержень.

Синий звон достиг своего пика.

Пытаясь не обращать внимания на мёртвый комариный писк, звучавший в голове, ротмистр сделал шаг в сторону распахнутой дверцы подвала.

Ещё шаг.

И ещё один.

И тут мир вокруг него сперва взорвался синими искрами, а потом свернулся в одну яркую точку и пропал.

Антона Владимировича окружила непроглядная тьма.

* * *

Пахло сырым, давно заброшенным домом: раскисшими тряпками; золой отгоревшего костра, подгнивающим деревом и вековой пылью. Рыжков попытался приоткрыть веки, но тут же зажмурился и с трудом подавил в себе желание извергнуть содержимое желудка, так сильно мир кружился перед глазами. Промозглый ветер задувал влажной стылостью сбоку, отчего ротмистр почувствовал сводящую мышцы дрожь, которая, хоть и была довольно неприятна, помогла ему собраться. Он потряс головой и вновь попытался открыть глаза.

На этот раз мир не вращался с бешеной скоростью, а лишь покачивался из стороны в сторону, как будто Антон Владимирович лежал на диванчике садовых качелей. Однако и эти вызванные головокружением колебания довольно быстро сошли на нет, и жандарм осторожно попытался сесть.

Рыжков обнаружил, что находится в каком-то светлом продолговатом помещении, судя по всему, мезонине. Два больших арочных проёма, в которые когда-то очень давно, в прошлой своей жизни, были окнами, а теперь, лишившись не только стёкол, но даже и переплётов, угрюмо взирали друг на друга с противоположных стен и впускали много серого осеннего света вперемешку со стылым ветром, а небольшие квадратные боковые окошки не оставляли теням ни единого шанса затаиться, освещая каждый уголок. Низкий потолок, подпираемый небольшими фризами, когда-то был просто побелён, но теперь мог похвастаться лишь набухшими жёлтыми разводами от воды, сочащимися через худую крышу во время особо сильных дождей. Облезлые, местами закопчённые стены были покрыты неграмотными, порой похабными надписями, выведенными яркими красками. Досок пола не было. Антон Владимирович сидел на древней, толстой, почти не обработанной балке из очень сухой лиственницы, опиравшейся на ещё более толстые стволы, наполовину засыпанные влажной золой, из-под которой местами торчала обрешётка потолка первого этажа.

– Что за дьявольщина? – выругался ротмистр, попытавшись на всякий случай окружить себя чародейским щитом. Не преуспев, попытался ещё раз, потом ещё, однако с тем же результатом. Тогда Антон Владимирович щёлкнул пальцами, понадеявшись, что сможет воплотить хотя бы искру простейшего светляка.

Ничего не произошло.

Глаза Рыжкова на мгновение наполнились паникой, которую тот с трудом погасил усилием воли. Зажмурился. Защёлкал пальцами вновь и вновь, пытаясь вызвать крошечный зелёный огонёк.

– Не старайся, кудесник, – послышался шелестящий, чуть насмешливый старческий голос. – В этом мире чудес нет.

Ротмистр заполошно обернулся.

Никого.

– Вы где? – произнёс в никуда Рыжков, крутя головой во все стороны.

– Здесь, – вновь прошелестел голос, и прямо перед жандармом соткался из тумана отливающий тусклой зеленью почти прозрачный силуэт.

– Вы кто? – опешивший ротмистр чуть было не сделал шаг назад и теперь балансировал на балке, пытаясь не ступить на обрешётку, которая вряд ли выдержала бы его вес.

– Хранитель усадьбы Лютичево.

– Мы в поместье? Что с ним? – Антон Владимирович недоумённо обвёл взглядом едва держащиеся развалины.

– Это не твой мир, чародей. Я построил этот дом одновременно во многих вселенных.

– Так что Вы такое? – нотки крайнего интереса так и заиграли в голосе Рыжкова.

– Можете считать меня призраком.

– Призраков не существует, это сказки, – машинально поправил его ротмистр, но сразу понял, как глупо это прозвучало.

– Скажи Вы сейчас кому-нибудь из местных, что существуют кудесники, маги, колдуны, Вас, пожалуй, поволокли бы в лечебницу для буйнопомешанных, – немного лукаво прошелестел призрак. – Так что не стоит быть таким категоричным. Однако отчасти Вы правы. Таких, как я, больше не существует. Я единственный в своём роде.

– Отчего такая уверенность? – поинтересовался Антон Владимирович. – Где появился один, там может завестись и второй, третий, десятый.

– Я сам себя создал. Когда был живым, – с оттенком гордости в слабом голосе заявил призрак.

– Ничего себе! – Рыжкову казалось, что сильнее удивиться уже невозможно. – Вы обеспечили себе вечную жизнь?

– Я бы не назвал это жизнью, – наставительно прошелестело потустороннее существо. – Я потратил годы исследований и гору золота, возможно, сравнимую с казной небольшого государства, и, как видите, смог заставить свой разум не последовать за душой в горние выси после смерти её бренной оболочки.

– Так кто же Вы?

– Позвольте представиться. Князь Кистенёв. Матвей Михайлович Кистенёв. Сподвижник Петра Великого, бывший кудесник, основатель сельца Лютичево, строитель и первый владелец усадьбы, что со времён Петра Алексеевича стояла на этом месте. Ну и самое главное: я – хранитель тайны рода Кистенёвых.

Из неясной фигуры призрак соткался в довольно плотный и практически материальный объект.

– Похож! – Ротмистр сразу же понял, что оригиналом портрета в гостиной послужило именно это лицо. – А что за тайна рода? Полагаю, раз я разговариваю с Вами, то эта тайна для меня уже перестанет быть таковой?

– Боюсь, что да. Мне очень нужна Ваша помощь. – Матвей Михайлович сник.

– И чем я могу помочь? Особенно здесь, где я совсем бессилен. – Рыжков ещё раз щёлкнул пальцами, то ли пытаясь проверить, не вернулся ли к нему дар, а может, для демонстрации его отсутствия собеседнику.

– О! Конечно же, помощь потребуется мне в Вашем мире. Я перенёс Вас сюда только лишь для того, чтобы нам не помешал Синий звон.

– Чем же он может помешать?

– Терпение, мой молодой друг, – улыбнулся Кистенёв. – Давайте спустимся вниз!

В этот момент в небе завыло на разные лады, одновременно и низким грохочущим басом, чем-то похожим на гром, и набирающим силу высоким воем. Ротмистр выглянул в проём и увидел не слишком высоко летящую, огромную салатовую птицу. Сперва внимание жандарма захватили два неподвижных крыла, которыми странное создание и не думало махать, но при этом не падало, а, казалось, набирало высоту. И лишь затем Антон Владимирович увидел, что на теле птицы нарисован красный круг с какими-то буквами.

– Это вид дирижабля? – удивлению Рыжкова не было предела.

– Нет, это самолёт, – усмехнулся Кистенёв. – Обычный пассажирский самолёт.

– Где мы? – Антон Владимирович покачнулся от лёгкого головокружения, но всё же устоял на широкой балке.

– Это всего лишь будущее другого мира, – ответил призрак. – Мира, в котором нет потусторонней энергии, а потому до него и не может дотянуться, как вы его называете, Синий Звон.

– Вы говорите об этом явлении как о чём-то живом, обладающем волей.

– А это так и есть, – задумчиво подтвердил догадку ротмистра Матвей Михайлович. – Это, можно сказать, паразит, скрывающийся между мирами. Он чувствует накопившиеся искажения энергетического фона и в момент, когда день уравновешивается ночью, выходит на охоту.

– Да, но в молочных туманах пропадают не только одарённые…

– Кто сказал, что он охотится на людей, осенённых Даром? – В тоне призрака послышался чуть жёсткий оттенок возмущения от того, что его перебили.

– За чем же он охотится?

– Вы же знаете об общем законе сохранения?

– Это что-то из физики?

– Скорее, из философии. Нечто не может стать ничем. Ни энергия, ни масса, ни импульс, не могут взяться ниоткуда и исчезнуть в никуда, они просто перетекают из одного состояния в другое. – Тон Кистенёва напомнил Антону Владимировичу о том, что в мире существуют лекторы. – Наши же экзерсисы в оперировании потусторонним используют «чистую», «гармоничную» энергию, а на выходе получается нужное чародею воздействие и остаток в виде «спутанной», «диссонансной» части. Вот ею и питается Синий звон, избавляя мир от негармоничных флуктуаций.

– В таком случае это вовсе не паразит, – возразил ротмистр. – Я бы охарактеризовал его прямо каким-то светлым добродеем.

– О нет! – рассмеялся Кистенёв. – Это отнюдь не добродетельная сущность. И вовсе даже не светлая. Скорей, наоборот. Вы же чувствуете его алчный взгляд из туманов междумирья?

– И чем грозит нам это тёмное существо?

– Пока ничем, – успокоил призрак. – Мы ещё слишком мало используем энергию. Наша цивилизация скорее техническая, с небольшими вкраплениями потустороннего. Но есть миры, которые специализировались исключительно на чудесах и поплатились тем, что были полностью высосаны и опустошены Синим Звоном, – опечалился Матвей Михайлович, о чём-то вспоминая. – Но мы увлеклись изучением природы всего сущего… Давайте займёмся тем, ради чего Вы здесь.

Призрак заскользил по крутой лестнице, ведущей вниз, и Рыжков с великой осторожностью последовал за ним, пытаясь не провалиться сквозь гнилые ступени и опасаясь даже дотрагиваться до хлипких, разваливающихся на глазах перил.

* * *

– Только попробуйте пропасть, поручик! – простонала Ланина, держась кончиками пальцев за виски.

– Постараюсь. – Недоумевающий Егоров вновь покосился на окно, как бы желая проверить, не начинают ли рассеиваться молочные туманы. – Он точно просто исчез?

– Да! Сколько же можно повторять? – рыкнула ведьма, слышавшая этот вопрос уже, наверное, раз в третий за десять минут. – Вот он шагнул куда-то в сторону лестницы, а вот… Его нет.

– Ну почему? Почему же я смотрел в этот момент на дверь, за которую сбежал Ваш драгоценный Петенька! – продолжал сокрушаться Егоров.

– Замолчите уже! Ничего с Вашим начальником не станется. Он кудесник, сам, небось, нырнул в какой-нибудь потусторонний мир.

– Понимали бы что! Я сам кудесник. В потусторонний мир уходит разум, – зло ответил жандарм. – Тело определённо должно было остаться тут. В том и беда, что я даже теоретически не понимаю, ни что произошло с ротмистром, ни где он сейчас находится.

– Скоро закончится Синий звон, и он обязательно появится, – примирительно начала Елена.

– Это Ваш Петенька появится, лишь только развеются молочные туманы, – продолжал распаляться адъютант.

– Ну и продолжайте истерику! – тоже разозлилась Ланина. – Только молча и про себя! Я думала, Вы такой выдержанный, такой… А Вы!

– Я тоже, знаете ли… думал, что Вы станете целительницей, а не броситесь в объятья первой попавшейся нежити!

Молодые люди смотрели друг на друга горящими ненавистью глазами.

У обоих в ушах продолжал мерзко пищать Синий Звон.

– Пожалуй, нужно было отпустить Вас вслед за Вашим ненаглядным Финцониным!

– Что же не отпустили? – язвительно прошипела Елена.

Вновь повисла напряжённая тишина. Ланина буравила презрительным взглядом отвернувшегося к окну поручика, не пожелавшего продолжать перепалку.

Вдруг дверь с треском распахнулась, и в гостиную шагнул чуть покачивающийся, всклокоченный, пропылённый Рыжков.

– Антон Владимирович! Ваше Благородие! – Ринулся к начальнику Егоров. – Цел! Ей-богу, цел!

– Где вы были, ротмистр?! – Ланина вскочила вслед за адъютантом, совершенно забыв, что минуту назад была готова выдрать тому глаза. – Мы Вас уже похоронили! – Голос молодой женщины дрогнул, когда она прикоснулась к его руке, будто бы сомневаясь в реальности начальника третьего отделения.

– Спокойно, спокойно! Со мной всё хорошо! – Было видно, что Рыжкову приятно радостное внимание молодых людей.

– Садитесь, Антон Владимирович! – Адъютант пододвинул едва стоящему на ногах Рыжкову кресло, и тот буквально упал в него. – Так расскажите наконец, что произошло, где Вы были?

– Этого вот так в двух словах и не расскажешь… – задумался ротмистр, щёлкнул пальцами и удовлетворённо выдохнул, увидев перед собой изумрудную искру банального светляка. – Сколько времени прошло? Синий звон, я смотрю, всё бушует.

– Прошло минут пятнадцать от силы! Напасть в самом разгаре и не думает завершаться, – тряхнул головой адъютант в надежде избавиться от мёртвого писка в ушах.

– Что ж, раз у нас есть время…

И Антон Владимирович поведал молодым людям, что с ним произошло…

* * *

Призрак остановился посреди небольшого холла, ожидая, пока ротмистр осторожно спустится по очень крутой, с поворотом лестнице, затем проплыл мимо наполовину раскуроченной печи, с которой были содраны все изразцы и варварски выбиты огнеупорные кирпичи топки, после чего подошёл к небольшому проёму, перекрытому гнилой доской.

– Я так понимаю, мы спускаемся в подвал? – поинтересовался Антон Владимирович, с любопытством заглядывая за чудом сохранившуюся парадную двустворчатую дверь только для того, чтобы печально вздохнуть, увидев, что осталось от светлой, аляповатой, но некогда очень уютной гостиной: доски пола были точно так же, как и в мезонине, растащены; под толстыми балками, которые варвары не смогли выломать, не развалив стен, зияла глубокая яма, полная всяческим мусором; с печи и камина были, так же как и в холле, сбиты изразцы; гипсовая лепнина частью держалась на шестиаршинном потолке, частью валялась осколками под самыми стенами; а за оконными проёмами высились большие, но довольно уродливые двухэтажные дома из красного кирпича, перекрывавшие весь вид на заливные луга, реку и дубраву.

– Поторопимся, кудесник, – призвал призрак. – У нас не так много времени.

Антон Владимирович подошёл к проёму, отодвинул доску и увидел крошечное помещение, использовавшееся когда-то в качестве кладовки. Кистенёв проплыл сквозь ротмистра, вызвав в том чувство, схожее с горькой обидой, от которого хотелось то ли напиться, то ли чихнуть, и, приблизился к обнажившейся старой кирпичной кладке, заваленной снизу землёй и всё тем же вездесущим мусором.

– Нажмите, пожалуйста, – прошелестел князь, указывая на два ничем не отличающийся от других кирпича, находящихся в аршине друг от друга. – Да, вот так, – удовлетворённо закивал он, видя, как со скрежетом утонули они под пальцами Рыжкова. – А теперь тяните, – показал он на ржавый обрывок цепи, торчавший сбоку из стены. Цепь со скрежетом поддалась, и посреди кладки открылся узкий проём, практически щель, за которой начинались сырые ступени, круто спускавшиеся в непроглядную тьму.

– Вон фонарь, – указал призрак на небольшой серебристый цилиндрик с линзой на одной стороне, что делало его схожим с подзорной трубой.

– Нажмите кнопку, – вздохнул Кистенёв и указал скрюченным, почти прозрачным пальцем на небольшой круглый выступ над корпусом.

Антон Владимирович нажал, и линза озарилась ярким желтоватым светом.

– Это какие-то чары?

– В этом мире нет чар. Химическая реакция выдаёт электрический ток, который, протекая через полупроводник… – Тут Кистенёв махнул рукой. – А! Неважно. Просто техника, использующая физические явления. У местных всё так устроено.

Ротмистр направил узкий пучок света себе под ноги и, придерживаясь за шершавую промозглую стену, начал спускаться по ступеням, на поверку оказавшимся очень скользкими.

Спускались долго. Направив вниз луч странного, немного режущего глаза света, Антон Владимирович увидел, что каменные ступени заканчиваются глубоко внизу, и чуть было не поплатился за любопытство, поскользнувшись, и едва не покатившись кубарем вниз. Однако ему удалось в последний момент удержаться и даже не выронить глухо ударившийся о стену фонарь.

Вновь последовал монотонный спуск. И чем дальше шагал ротмистр, тем более и более явственно ощущал он знакомый запах.

– Это не стелламином ли несёт? – остановился он.

– Им самым.

– Но мы же ещё вовсе не близко… – ошарашенно произнёс кудесник. – Сколько же его там?

– Вы будете поражены, – ухмыльнулся призрак князя.

И опять двинулся вниз.

Наконец лестница закончилась, и Рыжков, сделав несколько шагов по такому же узкому коридору, остановился у двери, напоминавшей флотскую переборку на военном корабле. Посреди двери красовался отполированный штурвал.

– Крутите против часовой, – приказал призрак.

Ротмистр выполнил.

– Теперь толкайте что есть силы.

Скрипнули ржавые петли, и переборка поддалась. Тут же в лицо Антона Владимировича пахнуло таким концентрированным зарядом стелламинового духа, что его откровенно замутило.

– Потяните тот рычаг вниз, – показал Кистенёв.

Ротмистр сделал, что велено, и огромное помещение залилось ярким мерцающим мертвенным светом.

Сказать, что Антон Владимирович был поражён, – ничего не сказать. Кудесник остолбенел, видя десятки, а может, и сотни уходящих и вдаль, и ввысь стеллажей, на полках которых покоились грубо сбитые поддоны, на которых были выложены, наверное, миллионы, если не миллиарды сияющих серой синевой слитков стелламина.

– Это же война! – сказал жандарм, после минутного молчания. – Стоит хоть кому-то прознать про это, и вся Европа: все папистские маги, вся лютеранская колдовская братия, все иезуиты, масоны, иллюминаты, тамплиеры – побросают свои дома и ринутся голыми руками рвать всех, кто станет на их пути, лишь бы добраться сюда.

– Вот именно поэтому я и перенёс это про́клятое «богатство» в тот мир, где его проблематично обнаружить. Ведь тут нет чудес, а следовательно, некому да и незачем искать стелламин.

– Но как Вам это удалось?

– Не спрашивайте. Я превратил себя в призрака после десятилетий исследований. Примерно столько же мне понадобилось на то, чтобы открыть дверь между мирами, в которую может проникнуть моё потустороннее тело и стелламиновая руда. А все мои исследования, я надеюсь, канут в Лету вместе со мной.

– А что я увижу на этом месте в своём мире?

– В нашем мире осталась огромная, до последней крошки выработанная каверна. Принадлежавшие Кистенёвым крестьяне в течение поколений добывали там руду, я переправлял её в этот мир, а здесь крестьяне уже местных Кистенёвых плавили руду в слитки, а шлак и шлам я возвращал назад, заполняя ими рудную выработку. Это всё – запасы обоих миров. – Призрак обвёл рукой стеллажи.

Ротмистр, несколько минут в глубокой задумчивости смотрел на чудовищное количество стелламина.

– И в чём же будет состоять моя помощь? – наконец прервал раздумья он.

– Понимаешь ли, кудесник… – Тут шелест голоса князя стал совсем печальным. – Последний мой потомок, Пётр Игнатьевич Кистенёв, оказался столь глуп и слабоумен, что перед смертью сунулся составлять завещание к колдуну, даже не разобрав своим совсем выродившимися кудесническим даром, что нотариальную контору держит лютеранский некромант.

– Так Красновский знает обо всём этом? – ужаснулся Рыжков.

– Догадывается. Слава Богу, только догадывается, – вздохнул князь. – Этот пронырливый и въедливый бумагомаратель, перед тем как начать оформлять наследство согласно завещанию, стал перебирать бумаги покойного, неосторожно оставленные им на рабочем столе в кабинете, обнаружил схему перехода в этот мир и описание технологии переплавки стелламина. После чего сложил два и два. И не стал оформлять усадьбу на настоящего наследника.

– Кстати, кто это? – поинтересовался ротмистр.

– Приходской священник.

– Так отец Игорь и есть законный владелец Лютичева? Вот это поворот, – обомлел Рыжков. – Знал ли он о том, что является наследником?

– Думаю, нет. В силу своей природы я не могу отдаляться от поместья, так что наверняка сказать не могу, – пожал плечами князь. – В любом случае, единственная умная вещь, которую сотворил мой последний потомок с завещанием, – это то, что он оставил Лютичево этому святоше, а значит, и церкви.

– Что произошло дальше? – В глазах ротмистра горело неподдельное любопытство.

– Красновский ринулся обратно в Н-ск, откуда через несколько дней приволок противоестественную нежить, представив её наследником по завещанию. И вот уже полдня, введя лженаследника в статус хозяина усадьбы и отпустив слуг под предлогом Синего Звона, он пытается пробиться сюда из подвала в нашем мире.

– Так вот что это был за взрыв! – догадался Рыжков.

– Это сработал амулет, который я оставил у двери именно на такой случай, – довольно улыбнулся Кистенёв.

– Красновского нужно срочно ловить! – всполошился жандарм.

– Именно это я и имел в виду, когда говорил, что у нас не так много времени. Я, конечно, могу контролировать момент, в который выпущу Вас, но желательно, чтобы Вы были на месте задолго до окончания нашествия Синего Звона. И чтобы бросились на поиски сразу же, как только это станет возможным.

– Я готов!

– Что же. Прощай, кудесник. Я не смогу явиться тебе в нашем мире.

– Прощай, старик! Надеюсь, мы больше не встретимся!.. И что никто всего этого, – Рыжков вновь окинул взглядом горы стелламина, – никогда не увидит!

Призрак князя Кистенёва быстрым движением влился в ротмистра, и тот почувствовав дурноту, на мгновение закрыл глаза, после чего ощутил в голове мёртвый комариный зуд Синего Звона. Антон Владимирович открыл глаза и сразу же закрыл, ощутив дурноту.

– Я дома, – прошептал он, схватившись за стену, чтобы не упасть.

Через несколько секунд головокружение отступило, и Рыжков, понявший, что стоит посреди холла усадьбы Лютичево, неровной походкой подошёл к двери гостиной и распахнул её…

* * *

Так совпало, что, лишь только Антон Владимирович закончил свой рассказ, мёртвый писк в ушах начал звучать крещендо: всё громче и громче, выше и выше, пока не завис на тончайшей, едва различимой слухом ноте. Молочные туманы расступились под напором взявшегося ниоткуда лёгкого бриза. Заливавший всё вокруг синий отсвет исчез. За окном осталась обычная ночь уходящего бабьего лета.

– Всё! – выдохнула Ланина и с мольбой посмотрела на ротмистра.

– Аккуратнее! – кивнул он. Молодая женщина сорвалась с места и, не разбирая дороги, едва не сбивая мебель, рванула через холл к выходу. Распахнула высокую дверь, выбежала в парк и бросилась к одиноко растущей саженях в десяти от дома вековой ели, давно потерявшей нижние лапы.

Под елью, прислонясь спиной к смолистой серо-коричневой коре, боком к дому сидел, едва подёргиваясь, Финцонин. Елена, бежавшая очень быстро, чуть сбавила темп. Затем остановилась. Глаза её распахнулись, и она с ужасом уставилась на бывшее когда-то прекрасным лицо молодого человека.

– Петя! Что с тобой?! – зажимая рот ладонями, прохрипела она.

Финцонин попытался повернуть на звук непослушную голову, но она безвольно скатилась на плечо и задёргалась на нём в какой-то нервной пляске, словно существо, бывшее когда-то привлекательным молодым человеком, пыталось одновременно кивнуть и покачать головой.

Бугристое синюшное лицо того, что было когда-то Петром Ивановичем, не вызывало ничего, кроме брезгливого отвращения: глаза запали; щёки были покрыты неровными, сочащимися серым веществом язвами; изо рта во все стороны торчали гроздья несоразмерно-длинных, похожих на окаменелые щупальца зубов; бывшие шелковистыми волосы наполовину вылезли, оставив покрытую частыми бородавками плешь, а оставшиеся свисали на плечи сальной слипшейся паклей.

Но самое страшное Елена разглядела после. То, от чего крик ужаса просто застыл в скованной спазмом глотке, и она могла лишь шипеть, потихоньку выдыхая воздух из лёгких. Глаза… Запавшие глаза нежити пузырились большим количеством разномастных, разноразмерных зрачков, хаотично вращающихся, уходящих под веки и вновь показывающихся.

Существо задёргалось, и между зубами вывалился фиолетовый, покрытый слизью язык.

– Милая! – трещащим, подвывающим голосом гавкнуло отродье. – Не смотри! – И попыталось закатить глаза, однако лишь явило другой набор зрачков.

Ланина согнулась, не в силах сдержать желудочный спазм, и оставила на газоне всё, что было ещё не переварено. Голос вернулся к женщине, и она громко и пронзительно завизжала на одной ноте, не в силах отвести взгляда с мерзости, полулежавшей под елью.

– Экая дрянь, – равнодушно произнёс тихо подошедший Рыжков. Схватил за плечи Ланину, с силой развернул её и начал трясти, как куклу.

Голова женщины безвольно моталась, однако визжать она перестала, и на лице появилось подобие осмысленного выражения.

– Что это? – обессиленно прошептала она.

– Обычная нежить, лишившаяся энергетической подпитки, но вовремя не развоплощённая некромантом, – бросил взгляд на хрипящего Финцонина ротмистр.

– Вы можете его изгнать? – с надеждой произнесла Елена.

– А сто́ит ли тратить силу духа? – пожал плечами Рыжков. – Он сам развеется в течение… – Антон Владимирович посмотрел на всё сильнее и сильнее бьющееся в агонии создание некроманта.

– Он же страдает, – в мольбе сложила руки бывшая ведьма и на свою беду обернулась к подыхающему существу. От омерзительного вида уже начавшего разлагаться Финцонина Елену вновь скрутил сильнейший спазм, который уже нечем было высвобождать, а потому она лишь рухнула на колени, громко давясь. – Пожалуйста! – едва смог разобрать жандарм.

Неслышно подошёл Егоров, держащий наготове мощную чародейскую искру, готовый в любой момент при малейшей угрозе кинуть ею в цель.

– Дмитрий Иванович! – кивнул ротмистр в сторону пускающей пену гадости. – Поможете ему? – И отвернулся.

Егоров молча кинул чары в нежить, и та вспыхнула ярким зелёным пламенем, взвыла на десяток голосов и мгновенно закружилась на лёгком ветру мертвенно-серым пеплом.

Елена посмотрела на ротмистра. На поручика. Из её глаз потоком лились слёзы.

– Вы знали, что это нежить? – участливо спросил Антон Владимирович.

– Да. – Женщину сотрясали рыдания.

– Это Вы выпустили его из монастыря?

– Да…

– Зачем?

– Он мне помог, и я пожалела его… – едва разборчиво отвечала Ланина сквозь слёзы.

– Но как вы додумались-то связаться с нежитью, зная о природе этого мерзкого конструкта? – с недоумением вклинился Егоров. – То, что Вы видели, – это и был его настоящий облик.

– Я не знала! – воскликнула молодая женщина – Не знала! Не знала! Не знала!!!

– Успокойтесь, всё позади, – обнял Рыжков Елену, и та уткнулась в карман мундира, заливая его слезами. – Поручик! – с укоризной повернулся к адъютанту Антон Владимирович. – Это наш с вами курс обучения включал в себя работу с нежитью, её классификацию, борьбу и развоплощение. Уж сколько я такой гадости изгнал за весь третий курс…

– Да и я тоже, – виновато произнёс Егоров.

– Ну а это – ученица обычной деревенской травницы, не имеющая никакой, даже мало-мальской теоретической базы, – продолжил начальник третьего отделения. – Откуда ей вообще знать такие подробности о нежити?

– Был неправ! – повинился поручик. – Исправлюсь.

– Пойдём, девочка. – Рыжков приобнял дрожащую Елену за плечи и повёл в сторону дома. – Не оглядывайся.

Ведьмочка лишь всхлипнула, закивала, сильнее закопалась в проплаканное сукно мундира и начала послушно перебирать ватными ногами, стараясь успеть за ведущим её жандармом.

* * *

Узнав, что Красновский останавливался в мезонине, Антон Владимирович оставил Елену в гостиной на попечение Егорова и поднялся по крутой, поскрипывающей, но очень добротно сделанной лестнице с поворотом.

Уютно обставленная светлица встретила ротмистра тишиной, запахом свежей побелки, старого дерева и серебристой лунной дорожкой, оставленной видимым через изящное полукруглое в полстены окно растущим месяцем, уже цепляющимся за корявые макушки лип.

У окна сбоку от прозрачной двери, выводящей на балкон, стоял резной дубовый письменный стол со столешницей, отделанной грубым сукном и стоящей на нём лампой с бронзовым основанием и зелёным колпаком дутого зелёного стекла. К столу примостилось мягкое гамбсовское кресло с обивкой в красно-бежевую полоску.

На стуле лежал пухлый открытый яловый портфель с двумя ремёнными застёжками. Антон Владимирович медленно подошёл к столу, запалил чародейским светом лампу, аккуратно переложил портфель, затем устроился в кресле и начал выкладывать на сукно оставшиеся от нотариуса бумаги.

Сперва ему попалась метрика Финцонина с приколотой к ней родословной. В метрике было сказано, что тот якобы родился в Москве, в семье Ивана и Марфы Финцониных в декабре 1881 года. А родословная, честь по чести подписанная предводителем московского дворянского собрания, говорила о том, что, дескать, тот со стороны отца является внуком князя Сергея Кистенёва. Страницы были слегка потрёпаны, а родословная – так и вовсе ветхой.

– Подложные, – заметил вслух ротмистр, прикоснувшись носом к кромке одного листа и ощутив лёгкий остаточный запах стелламина, исходящий от состаренной колдовским методом бумаги.

Затем шло завещание, из которого следовало, что всё движимое и недвижимое имущество, которое на момент смерти Петра Игнатьевича Кистенёва будет ему принадлежать, тот отписывает господину Финцонину, внуку младшей дочери Кистенёвского прадеда.

После нашлось несколько бумаг, к делу не относящихся, и, наконец, открыв помятый и чуть испачканный конверт, начальник третьего отделения обнаружил ещё одно завещание, согласно которому всё то же имущество отходило церкви, а распорядителем назначался настоятель храма Святой Варвары в Лютичеве отец Игорь.

Антон Владимирович сложил просмотренные бумаги в аккуратную стопку, оставив перед собой лишь два завещания, щелчком пальцев увеличил яркость лампы и начал внимательно сличать подписи на обоих листах.

– Очевидная подделка, – хмыкнул ротмистр и кинул финцонинское завещание в стопку просмотренных документов, а духовную грамоту, отписывающую всё церкви, аккуратно сложил в планшетку.

Вновь шли деловые бумаги, не относящиеся к предмету расследования. Рыжков по диагонали прочитал несколько бережно сложенных писем, в которых, по всей видимости, бывшие клиенты очень тепло отзывались о деловых и человеческих качествах хозяина портфеля, Льва Михайловича Красновского. Старику явно льстили добрые слова этих писем, и, судя по состоянию потёртой бумаги, тот порой их перечитывал и бережно складывал обратно в большой конверт.

Луна уже совсем скрылась за лесом, отчего мезонин полностью погрузился во мрак, и лишь небольшое пятно света вокруг стола высвечивало фигуру Рыжкова, склонившегося над бумагами.

Когда в основном отделении портфеля уже ничего не осталось, Антон Владимирович достал из небольшого переднего кармашка портмоне с незначительной суммой ассигнациями и маленькой фотографической карточкой, с которой мило улыбалась немолодая, но очень приятная женщина. На обороте аккуратным мелким почерком была выведена надпись: «Дорогому Лёве, на добрую долгую память. Н.К.», а за фотографией – сложенный в несколько раз ветхий телеграммный бланк, в котором разборчивой канцелярской скорописью было написано: «Надежда Красновская скоропостижно скончалась в С-Пб. Больнице. 2 октября 1892 г.»

Рыжков, не трогая денег, аккуратно вложил фотографию и телеграмму обратно в портмоне и накрыл им стопку бумаг. Затем залез в другой кармашек портфеля и вытащил небольшую книжицу в кожаном переплёте, открыв которую, понял, что перед ним дневник нотариуса. Антон Владимирович, поёрзав в кресле, устроился поудобнее, вернулся к первой странице и начал читать записи своего противника, сделанные убористым квадратным почерком.