Девушка быстро оглядела правителя, который немного ушибся при падении, но уже стал приходить в себя, а затем поглядела на горожан, стоявших за оцеплением нумидийских всадников, и велела им:

– Помогите мне довести отца до дома!

Кое-кто двинулся было помочь, но, глядя на дротики в руках грозных нумидийцев, остался на месте. Тогда девушка повернула свое красивое лицо к царевичу и требовательно произнесла:

– Ты, кажется, понимаешь иберийский язык! Прикажи своим людям убрать оружие! Мы не собираемся причинять вам вред!

Массинисса вздрогнул – даже интонации в голосе незнакомки были похожими на то, как говорила Софониба. Он кивнул вопросительно глядевшим на него воинам, и они пропустили к правителю двух мужчин, которые повели его вдоль улицы к самому большому зданию в городе.

Проводив их взглядом, девушка обратилась к Массиниссе:

– Я вижу, ты тут главный. Скажи мне, что будет с нами, с нашим городом? Я могу успокоить людей?

– Давай сначала познакомимся, красавица! Я царевич Массилии Массинисса! А ты, как я понял, дочь Адирана, правителя Лакумы? – откровенно любуясь гордой статью и красивым лицом испанки, сказал царевич.

– Мое имя Барита, – смело глядя в глаза Массиниссы, представилась девушка. Она, видимо, привыкла к восхищенным взглядам мужчин и, чувствуя силу своей красоты, нисколько не робела перед царевичем. – Благодарю, что ты проявил милость к моему отцу. Скажи, судя по тому, что ты и твои люди в одежде моего брата и наших воинов, вы их убили?

Испанка сказала это с такой претензией, что царевич даже слегка возмутился:

– А ничего, что вообще-то они сами ехали в наш лагерь, чтобы убить нас?! Причем хотели сделать это тайком, невзирая на то, что мы не нарушали рубежей ваших земель.

У Бариты на глазах выступили слезы, послышались всхлипывания других женщин за оцеплением, по рядам горожан пошли возмущенные разговоры.

Чтобы не доводить дело до столкновения, Массинисса обратился к собравшимся:

– Жители города Лакумы! Несмотря на то что вы неприветливо встретили моих воинов, оскорбили их и меня лично, я прощаю вас! И более того! Если вы к рассвету соберете мне необходимое количество серебра, которое задолжали Карфагену, я обещаю, что верну ваших мужчин живыми! Никто из них не убит! И их жизнь сейчас будет зависеть от вашей щедрости!

По рядам прошел недоверчивый гул.

– Я буду ждать вас завтра утром у дома правителя города! – сказал царевич. – И запомните: я милостив, пока не пролилось ни капли нумидийской крови. Если же это все-таки случится, берегитесь!

После этого он отдал приказ запереть в городских казармах разоруженных стражников, оставить в городе часть воинов, а другим – выйти из Лакумы и расположиться лагерем неподалеку от ворот города. Царевич старался сделать так, чтобы не допустить никаких случайных столкновений его людей с недовольными испанцами. К тому же ему захотелось лучше познакомиться с понравившейся ему эдетанкой, у которой при известии о том, что ее брат жив, слезы мгновенно высохли. Она одарила Массиниссу благодарным взглядом и повела к своему дому.

Оксинта, ехавший рядом с царевичем, с тревогой спросил на нумидийском языке:

– Царевич, не слишком ли мягко ты поступаешь с этими эдетанами после всего, что они сделали? Так, чего доброго, они нам, их победителям, на шею сядут.

Залельсан, следовавший чуть позади, тоже высказался:

– Наши воины не очень довольны тем, что после захвата города мы ничего не получили сразу. Они говорят, что испанцы припрячут за ночь все ценное, а потом будут давить на жалость: мол, ничего у них нет.

– А я думаю, что они захотят увидеть своих мужчин, оказавшихся у нас в плену, и сделают то, о чем их попросили. И не забывайте: эти люди нам не враги, чтобы мы проявляли к ним жестокость, – заявил Массинисса.

Оксинта, подозрительно поглядывая на Бариту, тихо проговорил:

– Царевич, и ты не забывай, что у тебя есть невеста! Не влюбись еще и в эту испанку.

– Вот уж никогда бы не подумал, что ты будешь так заботиться о Софонибе, – с улыбкой проговорил Массинисса. – Помнится, ты был недоволен моей любовью к ней. Отчего же тебя теперь пугает мой интерес к дочери правителя?

– Меня расстраивает, что ты вновь и вновь выбираешь неподходящих для тебя женщин, – буркнул друг.

– Оксинта, заткнись! – твердо сказал царевич, помрачнев. – Не хватало, чтобы ты еще определял, какие женщины мне нужны!

Не понимавшая их разговора испанка явно догадывалась, что говорят о ней и, не оборачиваясь, грациозно вышагивала по улице под светом факелов, приковывая к себе взгляд Массиниссы, явно любовавшимся ее прелестями. Косился на них и Залельсан, и только слегка расстроенный телохранитель царевича демонстративно глядел в сторону.

Вскоре все они добрались до большого двухэтажного дома, в котором разместились царевич, Оксинта, Залельсан и ближняя десятка охраны царевича. Адиран уже пришел в себя и, держась за руку слуги, вышел им навстречу.

Прежде чем он что-то сказал, Барита бросилась к отцу и, обняв его, проговорила:

– Агер жив, папа! Завтра его и других доставят сюда, если жители соберут достаточно серебра для выкупа.

– Не для выкупа! – поправил ее Массинисса. – А для дани Карфагену! Вы обещали платить ее своему союзнику, и это особенно важно сейчас, когда он воюет с Римом!

– «Союзнику»! – раздраженно проговорил правитель Лакумы. – Нам навязали этот союз силой! Что хорошего мы видели от этого Карфагена? Только «дай серебро» или «дай воинов» в обмен на защиту! Защиту от кого? С соплеменниками-иберийцами мы сами решали все спорные вопросы, без пунийцев! А сейчас сюда идут римляне, и пока что-то не видно, чтобы Карфаген нас хорошо защищал.

– Послушай, Адиран! Мы остановили римлян у Ибера, и, думаю, надолго! Так что все, что вы, эдетаны, обещали карфагенскому сенату, платить придется! Меня сюда прислали за тем, что вы задолжали, и я так или иначе это добуду! – спокойно сказал царевич.

Правитель Лакумы заметил, как он разглядывает его дочь, и неожиданно сменил тон:

– Эх, царевич! Как жаль, что прибыл ты сюда не как добрый союзник, а как сборщик дани. Будь все по-другому, мы могли бы объединить твою силу и храбрость с нашим богатством и создать свое царство! Как ты думаешь, моя Барита стала бы достойной царицей?

Девушка отстранилась от отца и заинтересованно посмотрела на Массиниссу.

– Думаю, да! – чуть дрогнувшим голосом сказал тот.

– Царевич! Давай отдыхать! Тебе нужно набраться сил! Ведь если завтра мы не увидим обещанного серебра, нам предстоит разговаривать с ними по-другому! – постарался отвлечь его Оксинта.

– Ох уж мой добрый друг! Как же ты старательно уводишь меня от разных соблазнов! Хорошо, идем! Где там наши комнаты?

Залельсан велел выставить охрану возле покоев, отведенных царевичу. Взбудораженный ночными событиями и прелестями Бариты, Массинисса еще долго не спал. Почему-то в голову вновь и вновь приходили слова Адирана: «Мы могли бы объединить твою силу и храбрость с нашим богатством и создать свое царство!» Царевич даже начал представлять рядом с собой Бариту в царском одеянии и дорогой короне, а потом думал, как она будет выглядеть только в одной короне на расстеленном ложе… Но тут же рядом появилась рассерженная Софониба с укоризненным взглядом, а потом ему вспомнился отец. И когда события стали перемешиваться и превращаться в невообразимый абсурд, царевич, наконец, провалился в глубокий сон…

Дзинь! Бам! Пабам!

Массинисса проснулся и вскочил на ложе, разбуженный непонятными металлическими звуками за окном. Схватив меч, он в одной набедренной повязке подскочил к окну и увидел неожиданную картину. Жители Лакумы несли к дому правителя серебряную и посеребренную посуду и с громким звуком демонстративно складывали ее в высокую кучу.

«Проклятие! Они вздумали со мной шутки шутить! Я сейчас устрою им веселье!» – быстро одеваясь, думал разозленный увиденным Массинисса.

Едва он вышел в коридор, как чуть не столкнулся с явно ожидавшей его Баритой, одетой в интересное обтягивающее полупрозрачное одеяние, выгодно подчеркивающее ее стройную фигуру. Она держала в руках поднос с тремя кубками.

– Доброе утро, царевич! Не хмурься так! Мой отец приглашает тебя завтракать, а чтобы день для тебя начался с чего-то приятного, я принесла тебе вина, виноградного сока и воды с медом. И пока вы будете трапезничать, я станцую для тебя, чтобы ты избавился от всех грустных мыслей…

Она подождала, пока Массинисса покорно выпьет кубок медовой воды, и, взяв его за руку, повела в зал приемов. Чувствуя ее близость, царевич на миг забыл о том, что видел за окном, и о том, что собирался делать.

Адиран сидел вместе с Залельсаном, и правитель Лакумы старательно обучал полководца иберийскому языку. Благодаря стоявшим перед ними кубкам с вином, к которым они то и дело прикладывались, испанец с нумидийцем начинали понимать друг друга все лучше и лучше.

– О-о, царевич! – поднялись они и, поприветствовав Массиниссу, продолжили трапезу.

Появились музыканты – барабанщик и дудочник. Они заиграли ритмичную музыку, под которую Барита принялась вытанцовывать посередине зала. Плясала она не так умело, как Эсельта из Гадеса, зато эдетанка была красивее, и царевич, не прикасаясь к пище, можно сказать, поедал ее взглядом. «О боги! Если я не получу эту красавицу, то сойду с ума и наделаю много глупостей!» – невольно подумал он.

В разгар утреннего веселья появился хмурый Оксинта. Он еще не успел ничего сказать, как заметившая его Барита быстро подскочила к царевичу, сидевшему за столом, и уселась ему на колени. И так взвинченный до предела ее танцем, Массинисса положил руки на стол, чтобы не вцепиться в девушку. Ощущая ее разгоряченное танцем тело и видя перед собой блестящие глаза, раскрасневшиеся губы и высоко вздымающуюся грудь под тонюсеньким слоем материи, царевич сдерживал свои желания из последних сил.

– Барита, не смущай нашего дорогого гостя! – попросил ее правитель Лакумы.

– Но он не возражает! – бросив на отца быстрый взгляд, вновь повернулась к нему красавица. – Тебе понравился мой танец?

– Он был великолепен! – не отрывая от нее взгляда, признался царевич.

– У нас, эдетанов, есть хороший обычай! Если девушка угождает гостю своим танцем, она может попросить его о чем-либо, – скромно потупив взор, произнесла Барита.

– Проси!

– Отпусти, пожалуйста, моего брата! Хотя бы его. Остальных выкупят горожане.

Массинисса подозвал к себе одного из воинов и велел ему отправиться в лагерь и привезти Агера.

Когда воин прошел мимо недоумевавшего Оксинты и вышел из зала, телохранитель произнес:

– Царевич, оторвись от этой красоты! Тебе нужно увидеть, что устроили жители Лакумы!

Но у Массиниссы не было никакого желания снимать со своих колен так уютно расположившуюся на них испанку, которая, разговаривая с ним, то приближала, то отдаляла свои губы, отчего царевичу казалось, что она вот-вот подарит ему свой поцелуй. Он и хотел его, и в то же время опасался, что не сдержится от бурных проявлений чувств, невзирая на то, что в зале сидели отец девушки, Залельсан и стояли воины охраны.

– Оксинта, потом все решим! – махнул другу рукой царевич, и тот, неловко потоптавшись, вышел.

Массинисса с Баритой еще какое-то время поговорили на разные темы. Оказалось, что девушка получила домашнее обучение, для чего Адиран выписал из Гадеса учителя-грека. Под добрые пьяненькие взоры правителя Лакумы и Залельсана Барита и Массинисса принялись читать друг другу греческие стихи. Затем девушка рассказала ему об истории Испании в целом и племени эдетанов в частности, а царевич поведал ей о Нумидии.

Воин ввел в зал связанного Агера и разрезал путы.

Увидев его, девушка соскочила с колен Массиниссы и бросилась на шею испанцу:

– Брат мой, ты жив, ты на свободе! Как я рада!

– Если то, что я увидел, – цена моей свободы, то я в ней не нуждаюсь! – грубовато оттолкнул сестру Агер.

Массинисса вскочил, едва не перевернув стол, и хотел броситься на испанца, но сына тут же прикрыл собой подбежавший правитель:

– Прости его, царевич! Он у меня слишком гордый и горячий!

– Прости его! – присоединилась к нему поднявшаяся с пола Барита.

– Прощаю, но в последний раз! – предупредил Массинисса и расстроенный вышел из зала.

За ним, кряхтя, двинулся Залельсан. Так чудно начавшийся день был немного испорчен.

Дальше – больше.

Когда Массинисса вышел на городскую площадь, он увидел, что его воины перебирают то, что принесли горожане, и возмущаются:

– Это что, все серебро, которое есть в Лакуме?!

– Что нам отдавать Карфагену?! Эти тазы и кувшины?!

– Да они не все серебряные, некоторые из посеребренных сплавов.

Собравшиеся поодаль горожане тоже возмущались, что привезли только сына правителя.

– Где наши мужчины?! – кричали они.

– Мы отдали вам все, что у нас есть! Больше серебра не осталось!

– Возвращайте воинов, как договаривались!

Следом за Массиниссой на площадь вышел Адиран.

– Горожане правы! Дело в том, что некоторое время назад из нашей столицы, города Эдеты, пришел приказ верховного вождя – перевезти к ним всю городскую казну. Мы подчинились. А многие еще увезли туда и свои личные сокровища и отдали своим родственникам на хранение. Так что в городе действительно пусто. Это все, что мы можем вам дать, – кивнул на гору посуды правитель Лакумы.

– Мои воины будут в ярости! Мне будет сложно удержать их от возмущения, – расстроенно проговорил царевич.

– А мы с горожанами придумали, как успокоить твоих воинов, – с усмешкой сказал Адиран.

Он махнул рукой, толпа людей подвинулась, и оттуда вытащили за руки нескольких молоденьких, отчаянно кричавших рабынь.

– Вы хотите добавить к собранному своих соотечественниц? – неодобрительно поинтересовался царевич.

– Они успокоят и ублажат твоих воинов, а потом вы сможете продать этих девок в Гадесе и выручить какую-то сумму в счет дани. Да и никакие они нам не соотечественницы, это пленные свессетанки, аквитанки, кантебрийки и девушки еще из каких-то племен. У нас в Испании племен и родов много!

Пленницы, испуганно глядя на смуглых нумидийцев, плакали, кидались на колени и умоляли своих хозяев не отдавать их воинам, но эдетаны были неумолимы.

Массинисса заметил, как загорелись глаза, особенно у молодых массилов и массесилов, и, подозвав командиров, тихонько им сказал:

– Следите за тем, чтобы парни не передрались из-за этих рабынь. И предупредите всех, чтобы их не обижали. Если хоть одна из них мне пожалуется, пусть пеняют на себя.

– Ну, если вопрос с данью закрыт, я думаю, мы можем немного отдохнуть и готовиться к обеду, – предложил Адиран и, чуть склонившись к Массиниссе, добавил: – Не подумай ничего плохого про мою дочь! Она ни с кем еще не вела себя так. Просто ты ей очень понравился, и я могу ее понять. Знаешь, мы с твоим Залельсаном смотрели на вас со стороны и любовались – какие вы молодые и влюбленные друг в друга!

Адиран уже собирался увести царевича к себе, как того окликнул Оксинта:

– Царевич! Не лучше ли нам отправиться в столицу эдетанов, раз здесь нет того, за чем мы пришли? Быть может, не стоит злоупотреблять гостеприимством хозяев?

– Оксинта, мы переночуем здесь, а завтра будет видно, – отмахнулся Массинисса.

Честно говоря, царевич уже и сам понял, что вряд ли здесь что-то удастся получить, но лелеял надежду, что, возможно, этой ночью Барита окажется к нему более благосклонной. Он шел к дому, буквально затылком чувствуя прожигающий укоризненный взгляд друга.

Ни за обедом, ни за ужином Агера не было. «Сын плохо себя чувствует», – смущенно отводя глаза, говорил Адиран. Барита была одета более скромно, больше не танцевала и, развлекая Массиниссу разговорами, старательно изображала скромницу. Ей удалось упросить царевича отдать приказ доставить в город остальных пленных эдетанов. Их привели и разместили в городских казармах вместе с плененными стражниками. Залельсан при этом на всякий случай ввел в город больше войск и увеличил караулы на стенах.

Царевич с девушкой прогулялись по саду, и, когда похолодало, Массинисса набросил ей на плечи свой плащ, который вместе с нумидийской одеждой привез ему из лагеря Оксинта. Ближе к ночи Барита стала торопливо прощаться и, несмотря на все уговоры царевича побыть с ним еще, так и не осталась.

– Мы все успеем завтра… – строила она ему глазки, старательно высвобождаясь из его настойчивых объятий.

– Возможно, завтра мы уйдем к городу Эдете, – говорил царевич, стараясь хотя бы поцеловать ее на прощание. – Ну не уходи от меня!

– Мы все успеем… – уворачивалась упрямая испанка и все-таки ушла, унося его плащ.

Когда ее шаги затихли, расстроенный Массинисса отправился в свою комнату. Ему долго не спалось. «Может, завтра не уезжать? Так не хочется расставаться с Баритой, когда, кажется, она уже готова сдаться. С другой стороны, что нам тут делать, если все серебро в Эдете? Надо скорее отправляться туда и решать все там. А по дороге обратно снова заедем в Лакуму…»

На рассвете Массиниссу разбудил отчаянный вопль:

– Царевич!

«Да что в этом городе каждое утро начинается так шумно?!» – раздраженно подумал он и, сонный, выглянул в окно.

Сон как рукой сняло: рядом с домом правителя стояло, потрясая оружием, множество нумидийских воинов, а на земле лежал молоденький массесил весь в крови.

Рядом с ним, что-то держа в руках, сидел его сородич и отчаянно взывал:

– Царевич!

Спустя миг, одеваясь на ходу, Массинисса оказался внизу и, подбежав к обоим массесилам, увидел страшную картину: погибшего парня вначале закололи ударом кинжала в спину, а затем изрубили его же мечом. Царевич перевел взгляд на второго массесила и увидел в его руках… свой плащ, оставшийся на плечах Бариты.

– Царевич! Мой брат подумал, что это ты проверяешь посты, и подпустил своего убийцу близко к себе. А тому мерзавцу мало показалось исподтишка убить кинжалом в спину, он еще стал рубить брата мечом! Кому ты отдал свой плащ, царевич?! – спросил его воин. – Ты пообещал, что за каплю нумидийской крови этот город дорого заплатит! Выполнишь ли ты свое обещание, царевич?! Ведь тебя так хорошо принимает их правитель с дочкой! Станешь ли ты расстраивать их ради какого-то массесила?!

Массинисса почувствовал глухой недовольный ропот среди своих сородичей, опасавшихся, что царевич так ничего и не предпримет. К ним начали присоединяться и массилы, говорившие, что если убийство одного нумидийца сойдет эдетанам с рук, то вскоре последуют и другие.

Царевич взял свой плащ из рук воина и твердо пообещал:

– И убийца, и город будут наказаны! Вы все – мои воины, и все для меня – нумидийцы!

Лакума затихла в тревожном ожидании, на улицах никого не было видно.

«Кто это мог сделать? И откуда у убийцы мой плащ? – лихорадочно соображал царевич. – Не могла же это сделать Барита?»

Тут к царевичу подъехал хмурый невыспавшийся Оксинта.

– Царевич, это сделал ее брат. Она дала ему твой плащ, чтобы он тайком выбрался из города, – возможно, для того, чтобы предупредить верховного вождя Эдеты, что мы собираемся идти туда за серебром. Агер, выходя из города, не удержался и напал на караульного, а затем в ярости изрубил его. Это трусливый и жестокий человек, к тому же еще и глупый. Его поймали и ведут сюда. Решай, что с ним делать, царевич, только не ошибись: сам видишь, что в войске делается!

Массинисса зло скрипнул зубами и покосился на окна дома правителя. В окне комнаты Бариты колыхнулась занавеска.

Царевич уже собрался идти туда, как Оксинта задержал его на мгновенье:

– И еще. Я был в лагере, куда привезли рабынь. Парни обошлись с ними по-хорошему, и девушкам так у них понравилось, что некоторые невольницы подробно рассказали, где прячут свои сокровища жители Лакумы, их хозяева. Рабыни даже обещают показать эти тайники, только просят не возвращать их после этого в город, а продать где-нибудь подальше отсюда.

Массинисса согласно кивнул, думая о чем-то своем.

В этот момент послышались яростные крики и звон оружия – нумидийцы кинулись к сыну правителя, которого привели воины дальних дозоров.

Массинисса едва успел остановить разъяренных массесилов:

– Остановитесь! Вы хотите подарить ему быструю и благородную смерть от своих славных боевых клинков?!

Воины недовольно смотрели на царевича, продолжая сжимать в руках оружие. Казалось, еще мгновенье – и они взбунтуются.

И тут царевичу пришла в голову идея.

– Сделать распятие! – распорядился Массинисса, не обращая внимания на крики воинов, и все сразу затихли.

В Нумидии распятием наказывали разбойников и прочих преступников, в том числе и убийц. Их привязывали к Т-образным столбам живыми и оставляли иссыхать от обезвоживания на жарком африканском солнце.

Увидев, как сколачивают столбы, Агер задергался в руках воинов и закричал:

– Вели им убить меня как воина! Я не желаю висеть на этой штуке!

Однако нумидийцы, поняв задумку царевича, обрадованно закричали и опустили оружие. Теперь они ждали этой позорной казни сына правителя.

– Залельсан! Вели собрать всех горожан на площади!

После этого царевич наклонился к Оксинте и принялся что-то ему шептать. Тот кивнул головой, сел на коня и покинул город.

– Ну и я кое-кого навещу, – подбросив в руке свой плащ, сказал Массинисса и крупными шагами двинулся к дому правителя.

Пинком открыв дверь в комнату Бариты, он вошел к ней с перекошенным от злости лицом. Она была одета в свои лучшие наряды, вся в дорогих украшениях и с красивой прической.

– Послушай, царевич! Я готова стать твоей женой! Мы также заплатим долг крови за твоего убитого воина, у нашей семьи есть средства. Но ты должен оставить моему брату жизнь. И еще тебе нужно…

Барита уверовала в свою бесконечную власть над Массиниссой и старательно пыталась сохранить достоинство. Голос ее, правда, немного дрожал, очень уж страшно выглядел разъяренный царевич.

– Заткнись! – крикнул он и швырнул ей в лицо свой плащ. – Ты специально отнесла его своему брату, чтобы он безопасно вышел из города и пошел за помощью в Эдету?! Ты его туда направила или твой отец?!

– Нет, он сам на это решился, поверь. Я не хотела отдавать ему твой плащ, но он забрал его. И я не думала, что он будет убивать кого-то, – принялась оправдываться она.

– Твой брат умрет, и твой город будет наказан за его вероломство! – сказал Массинисса и собрался уходить.

– Тогда и ты умрешь! – услышал он за спиной отчаянный крик Бариты.

Быстро повернувшись, царевич едва успел выбить из ее руки кинжал, который вылетел и разбил цветные стекла окна. Какая-то звериная ярость накатила на Массиниссу и, скрутив девушку, он сбил ее с ног, бросив на свой плащ, лежавший на полу. Повернув ее к себе спиной, он стал срывать с нее дорогие одежды под ее отчаянный плач, а потом грубо овладел ею. Когда крики и стоны Бариты услышали на площади, оттуда раздались громкие возгласы и скабрезные шутки воинов.

Массинисса нескоро оставил Бариту в покое. Приятного чувства наслаждения от близости с женщиной у него при этом не было – все выжгли ненависть и злость. Тем не менее унижение и страх испанки возбуждали его вновь и вновь. Он как будто мстил ей насилием за то, что до этого был игрушкой в ее руках и она не оценила доброго к ней отношения. Барита уже не могла ни стонать, ни плакать – силы оставили ее. Она покорно ждала, когда все завершится.

Изрядно утомившийся Массинисса вышел на площадь под ободряющие возгласы своих воинов. Он увидел Оксинту, который согласно ему кивнул, затем перевел взгляд на висевшего на распятии Агера. Тот подвывал от боли и просил отца что-нибудь сделать. Правитель ползал на коленях перед нумидийцами, охранявшими распятие, предлагал им драгоценности, но те грубо отталкивали его.

– Собирай людей! Мы уходим! – приказал Залельсану царевич. – Забрать всех боевых коней гарнизона города и все их оружие из казармы! Не хватало еще, чтобы эти эдетаны догнали нас и ударили в спину.

Полководец отдал соответствующие приказания помощникам. Нумидийское войско стало готовиться к походу.

К Массиниссе подскочил брат погибшего массесила.

– Царевич! Неужели мы оставим в живых этого Агера?! Горожане же снимут его с распятия, как только мы уйдем! Давайте я убью его дротиком!

– Не будь таким кровожадным, воин! Смотри, что будет!

Массинисса подъехал к горожанам, в рядах которых слышался неодобрительный гул, вызванный происходящим, усмехнулся и сказал:

– Жалеете его? А зря! Пока его вели сюда, он, чтобы спасти свою жизнь, выдал все тайные места, в которых вы припрятали свои сокровища. Если не верите, можете сходить и проверить. Мы уже все оттуда забрали. Так что знайте, кому вы должны быть благодарны за это…

Люди бросились к своим домам, чтобы проверить тайники, а возвращались разъяренные – кто с палкой, кто с камнем, чтобы швырять в Агера.

– Это не я! – кричал он, морщась от ударов, которых было все больше и которые становились все сильнее.

– Опомнитесь! Он не мог знать про ваши тайники! – пытался образумить горожан Адиран, но досталось и ему.

– Поехали отсюда, царевич! – сказал довольный массесил, увидев происходящее.

Крики Агера еще долго неслись им вслед.

Прибыв в свой лагерь, Массинисса построил войско. На расстеленном перед ним полотнище лежала огромная куча серебряных монет и украшений.

– Да-а, а город Лакума действительно был небедный! – под общий хохот воинов произнес царевич.

Затем, оглядев ряды воинов, спросил:

– И где наши помощницы?

Потупив взор, к сокровищам вышли девушки, которых горожане отдали воинам на утеху. В благодарность за хорошее отношение они рассказали нумидийцам о тайных местах, куда их хозяева попрятали серебро перед приходом армии Массиниссы. Пока всех горожан собирали на площади, девушки вместе с разведчиками тайком проникли в город и, обчистив все тайники, вернулись с богатой добычей в лагерь.

Воины-нумидийцы стучали мечами о щиты, требуя наградить девушек.

– Дайте им запасные походные сумки! – велел царевич.

Несколько парней тут же исполнили его приказ. Массинисса спустился с коня и, зачерпывая своим шлемом серебряные монеты, наполнил эти сумки.

– Дайте им испанских коней! – отдал царевич новое распоряжение, и вскоре рабыни сидели верхом и недоумевающе смотрели на него.

– Ваши хозяева отдали вас для продажи в Гадесе, но мы поступим по-другому – подарим вам свободу и отпустим домой! Воины, проводите их до наших дальних дозоров!

Девушки издали радостный визг и поспешили покинуть лагерь в сопровождении нескольких нумидийцев.

– Теперь делим добычу! – под восторженный рев войска возвестил царевич.

Подъехавший к нему Залельсан проговорил:

– Но нам же нужно вернуть дань Карфагену, царевич!

– Это мы возьмем в Эдите, сам слышал: казна Лакумы там. Ее мы и попросим у верховного вождя эдетанов. Думаю, он скоро узнает, что произошло в Лакуме, и будет более сговорчивым. А пока нужно приободрить наших воинов.

Полководец согласно кивнул головой.

Первым делом царевич вызвал к себе брата погибшего воина и под одобрительный гул армии насыпал ему два шлема монет. Затем состоялось награждение отличившихся и раздача денег всем остальным.

– Ну а теперь идем на Эдету! – приказал Массинисса.

И нумидийское войско, готовое свернуть ради царевича горы, двинулось к столице эдетанов.

* * *

Дорога в горах была непростой и заняла у войска несколько дней. Нумидийцы, отягощенные богатой добычей, двигались неторопливо, тщательно разведывали местность вокруг себя, чтобы не попасть в засаду. Спустя примерно неделю они вышли к Эдете – большому городу, расположенному на просторной равнине между гор.

При виде хорошо укрепленного города шутившие и веселившиеся всю дорогу нумидийцы приумолкли.

Оглядев высоченные стены с башнями, на которых находилось большое количество иберийских воинов, Залельсан задумчиво проговорил:

– Да-а, если придется его штурмовать, многие из нас погибнут.

– Не придется, – усмехнулся Массинисса, увидев, как открываются ворота Эдеты и оттуда выезжают всадники.

За ними двигалось несколько тяжело нагруженных повозок.

Когда всадники в дорогих одеждах подъехали к нумидийскому войску, один из них, узнав в Массиниссе главного, обратился к нему:

– Я Рамиро, верховный вождь эдетанов. Останови свое войско, царевич! Не нападай на нас! Мы не хотим испытывать на себе твое воинское умение, потому что уже наслышаны о печальной участи Лакумы. Эдета отправляет вам все серебро, что мы задолжали Карфагену. А в знак уважения и извинения за задержку дани мы выставляем твоим воинам несколько бочек лучшего эдетанского вина! Пейте на здоровье! Оно очень вкусное!

Нумидийцы, кроме Массиниссы и Залельсана, не особо поняли речь Рамиро, зато, когда его люди сдернули покрывала с телег, показывая большие пузатые бочонки, все поняли, что происходит. Кроме того, воины увидели и большие тяжелые ящики. Послышались восторженные крики.

– Неужели мы теперь отправимся домой? – с надеждой поглядел на царевича Залельсан.

Массинисса смотрел вслед удаляющейся кавалькаде эдетанов и напряженно думал: «Разве может так легко все решиться? Почему они даже не попытались торговаться и хитрить? В чем здесь загвоздка? Или мы действительно так напугали эдетанов, что они решили больше не испытывать судьбу?»

Царевич приказал увести войско от города и расположить его в удобной горной лощине неподалеку. Воины через своих сотников стали присылать к Массиниссе просьбы поскорее устроить праздничный пир. Все были в приподнятом настроении и ждали праздника. Выставив охрану, воины разожгли костры, установили шатры и стали жарить мясо.

Залельсан глазами показал на бочки и спросил:

– Когда мы разрешим воинам прикоснуться к этому вину?

Судя по его виду, ему тоже не терпелось. Однако Массинисса медлил. Он вдруг увидел, что Оксинта, открыв одну из бочек, как-то подозрительно принюхивается к содержимому.

– Что, друг, не твой любимый сорт? – подъехав к нему, пошутил царевич.

– Боюсь, неспроста нам дали это вино, – с сомнением проговорил телохранитель.

Он подошел к воинам, которые собирались резать молоденького барашка на ужин, забрал у них животное и повел его к телеге с бочками вина. Налив вина в один из кувшинов, он силой влил в горло барану все содержимое и отпустил. Барашек, смешно шатаясь, прошел несколько шагов и упал.

– Оксинта, зачем ты переводишь вино на каких-то баранов?! – возмутились воины и стали собираться вокруг телег.

– Стоять! – закричал телохранитель.

Он внимательно смотрел на не шевелившегося барашка, подошел к нему, поднял за шерсть и показал его открытые немигающие глаза. Баран был мертв.

– Ну! Кому вина?! Подходите! – зло предложил воинам Оксинта. Потом он посмотрел на царевича: – Кажется, я понял, что это за запах. Так пахнет яд, который действует не сразу, а через какое-то время. Только бедному барашку оказалось слишком много одного кувшина отравленного вина, выпитого сразу. А вот человеку, пьющему его постепенно, хватило бы времени еще немного пожить.

Наступила тревожная тишина, которая вскоре взорвалась разъяренными криками воинов, призывавших вернуться к Эдете и отомстить.

Массинисса подошел к Оксинте, благодарно взглянул на него и, дождавшись, пока чуть успокоятся страсти, проговорил:

– Нам отдали это серебро так легко неслучайно. Рамиро надеется догнать нас, застать мертвыми и преспокойно забрать его обратно. Я думаю, не стоит нарушать его планы…

С наступлением темноты из ворот Эдеты выехало несколько сотен всадников, которых возглавлял сам верховный вождь. Рядом с ним ехал кто-то, тщательно кутавшийся в длинный походный плащ.

– О боги! Одно и то же! – с усмешкой произнес Массинисса, сидя в засаде вместе со своими разведчиками. – Вот что, парни, Рамиро и его спутник мне нужны живыми для разговора. А вот остальных в плен можно не брать…

Когда всадники въехали в лощину, где в живописных позах валялись нумидийцы, одни эдетаны достали кинжалы и пошли проверять тела, а другие стали деловито уводить лошадей и телеги с серебром в сторону Эдеты. Но тут раздался звук боевого рога, и «умершие» массилы и массесилы вскочили и забросали нападавших дротиками. Перебили и тех, что были рядом с серебром.

Рамиро и его спутник были схвачены живыми, и их привели к Массиниссе, который укоризненно произнес:

– Вождь, вождь, а я ведь тебе почти поверил. И мои люди тоже.

Царевич протянул руку, и Оксинта подал ему кувшин, полный отравленного вина.

– Пей! Оно очень вкусное!

– Убей меня в поединке! Я хочу умереть, как положено вождю – с оружием в руках! Если не боишься, конечно! – гордо потребовал тот.

Массинисса отдал кувшин обратно, велел вернуть испанцу оружие и достал свой меч. Сражались они недолго. Ловким приемом царевич разоружил Рамиро, сбив его с ног, приставил меч к горлу лежавшего и снова позвал Оксинту с вином.

– Лей!

Вождь пытался увернуться, однако телохранитель слишком быстро вливал ему вино, и тот скорее захлебнулся, а не умер от отравления.

– Оксинта, Оксинта, ничего тебе нельзя доверить! – с притворным возмущением произнес царевич.

Потом он подошел к спутнику вождя, лицо которого было скрыто капюшоном. Убрав капюшон, царевич даже присвистнул – перед ним была разъяренная Барита.

– Что, не ожидал?!

– А ты что здесь делаешь?

– Из-за тебя горожане убили моего отца и брата! Их закидали, как преступников, камнями и забили палками! Тогда я помчалась к верховному вождю, который давно сватался ко мне. Я отдалась ему с условием, что он отомстит тебе за смерть родных и мой позор. Но этому старику не хватило ума перехитрить тебя! Что ж, убей меня! Я хочу умереть как гордые испанки – от кинжала в грудь!

Массинисса покачал головой.

– Нет, это все, что я могу предложить такой подлой женщине, как ты, – протянул он ей кувшин с отравленным вином, который поднес ему расторопный Оксинта. Видя нерешительность Бариты, царевич добавил: – Если откажешься, я отдам тебя воинам на потеху. Они помнят, что сделал твой братец, и, думаю, до Гадеса ты живой не доедешь!

Окатив его на прощание злым взглядом, Барита взяла кувшин и произнесла:

– Что ж, лучше от яда, чем от позора. Я умру, но на прощание проклинаю тебя! Желаю, чтобы ты никогда не узнал настоящей, взаимной любви! Чтобы женщины, о которых мечтал ты, не доставались тебе, а те, кто любил тебя, оставались незамеченными тобой! Мучайся этим до конца своего жизненного пути и вспоминай эту ночь и меня!

С этими словами девушка стала пить вино большими глотками, пока не упала на землю, выронив кувшин примерно с половиной содержимого. Воины увидели, как налились кровью ее глаза, как покраснело красивое лицо, искаженное гримасой боли. Барита хрипела, задыхаясь и мучаясь, и тянула руки к Массиниссе и воинам, умоляя добить ее, пыталась обнять ноги тех, кто был рядом, но все отступали в сторону, не желая прекратить ее мучения.

Царевич отвернулся, и его прошиб пот: на мгновенье ему показалось, что на месте Бариты – Софониба. Он встряхнул головой, отгоняя видение, и приказал:

– Собрать оружие и лошадей испанцев – возьмем их с собой! Выступаем в поход! Бочки с вином оставить здесь! Идем к Гадесу!