После сражения нумидийское войско отправилось к своему лагерю на отдых.

– Твои люди это заслужили! – сказал Гасдрубал Гисконид. – А я начну преследовать отступающих и, если они не уйдут за реку Ибер, заставлю их сделать это.

Мимо нумидийцев бодро прошагала пехота – ливийские копьеносцы и иберийские мечники, пращники-балеарцы. Степенно проследовали боевые слоны, покачивая хоботами. Обгоняя их, вперед умчалась карфагенская конница.

– Почему они не позвали нас? – подошел к глядевшему им вслед царевичу Залельсан.

– Моего будущего тестя тревожит, что обе победы над Сципионами пунийцам принесли мы, – усмехнулся Массинисса. – Ну и еще испанцы Индибилиса, если быть честным… Вот он и хочет отличиться сам, ударив по отступающим римлянам. Ладно, поедем в лагерь! Похороним павших, излечим раненых, наградим всех достойных…

Дорога обратно заняла (по разным причинам) несколько дней: войско задерживали бережная перевозка раненых, поклажа с добычей и медленно бредущие пленники, которым некуда было спешить. По прибытии в нумидийский лагерь царевич велел выстроить войско, расстелить перед ним на траве белое полотнище, куда все воины стали высыпать из сумок с трофеями свою добычу: монеты, перстни, браслеты, шейные цепочки. Также впервые среди всего этого добра появились римские фалеры – наградные серебряные и золотые медальоны, которые крепились к доспехам легионеров или к уздечкам лошадей кавалеристов.

Выйдя к этой куче, Массинисса разделил ее мечом на четыре части. Под радостные возгласы награждаемых он роздал часть добычи наиболее отличившимся воинам. Затем свою долю получили все остальные. Третья часть ушла в казну войска, а четвертую собрал в свою безразмерную «наградную» походную сумку Оксинта.

– Часть римских лошадей мы оставим себе для перевозки поклажи, повезем на них захваченное продовольствие легионеров! – объявил он под общий смех воинов. – Остальных коней латинян и повозки трофейного обоза отправим в Гадес: пусть Мильхерем продаст их желающим. Ему же доставим и пленных. Может, этих парней выкупит их римская родня. В Гадес повезем и наших тяжелораненых. Когда они окрепнут, отправятся на родину и отвезут деньги семьям погибших.

– А что будет с нами, царевич? – от имени массесилов спросил один из сотников, который возглавлял бывших пленников-нумидийцев, захваченных при Иоле.

– Чтобы вы не беспокоились, мы, как только получим приказ возвращаться, вместе вернемся на кораблях в Иол и высадим вас поближе к вашей границе.

Массесильская часть его войска облегченно вздохнула.

После награждения и дележа добычи Массинисса вошел в свой шатер и велел сопровождавшему его Оксинте главные трофеи – дротик с кровью Публия Сципиона и меч Гнея Сципиона – хорошенько упаковать в плотные прочные ткани и тщательно беречь.

– Когда-нибудь они займут достойное место во дворце Цирты! – сказал при этом царевич.

– Нам бы когда-нибудь добраться до этой самой Цирты… и вообще до Африки, – с сомнением произнес друг.

– Римляне разгромлены и отступают. Нам здесь нечего больше делать, – развел руками Массинисса.

– Царевич, неужели ты до сих пор не понял? Сенаторы Карфагена боятся тебя и не хотят твоего возвращения. Простые карфагеняне, привыкшие к лицемерию и подлости своих правителей, увидели, что бывают честные и благородные люди. Горожане поверили в справедливость и потянулись к тебе. А как тебя любят в Иоле! Да сейчас уже и в здешних пунических армиях поговаривают, что если бы ими командовали не Баркиды с Гисконидом, а ты, то они давно уже очистили бы Испанию от римлян. А теперь скажи: зачем им там, в Карфагене, такой успешный, известный и популярный среди народа массильский царевич? – вопрошал Оксинта.

– И что ты мне предлагаешь? – с раздражением спросил царевич.

– Пусть римлян добивают пунийцы, а мы давай просто купим несколько кораблей у этого хитрого Мильхерема и вернемся в Цирту. Кто знает, сколько осталось твоему отцу, да продлятся его дни! Но ты вовремя окажешься рядом со своим престолом, в стране будет сильная армия с богатой добычей. Да и Карфаген сейчас не решится на нас напасть из опасения, что мы договоримся с Сифаксом и объединимся против них! Дань платить мы им больше не должны по крайней мере десять лет, благодаря тебе. Сейчас самое время становиться независимыми, царевич!

Выслушав запальчивую речь телохранителя, Массинисса задумался. «А ведь Оксинта прав! Раз сенату выгоднее и предпочтительнее держать меня подальше от Карфагена, я могу вернуться в свою Массилию. Вернем сенату деньги за недослуженный период в пунической армии – и домой! Наконец-то увижу отца, маму, брата…»

Но тут же сердце царевича кольнула тревога: «А как же Софониба?» Он прикрыл глаза, и на миг ему показалось, что он вновь чувствует сладкий страстный поцелуй любимой, ощущает ее ароматные благовония, касание тела. Даже легкое, сдержанное прикосновение губ Софонибы к его щеке на прощание вызвало мурашки по всему телу. «Ну почему так?! – в отчаянии подумал он. – У меня же было немало женщин – самых разных! Они щедро одаривали меня своей нежностью и ласками, а я помню и по-прежнему желаю только эту пунийку, которую еще не удалось познать! Может, причина только в этом? Вдруг я люблю ее, пока она недосягаема, а когда получу, то все закончится? Но ведь пока не получу, я этого не узнаю!»

Оксинта требовательно смотрел на него, словно вымогая приказ собираться.

«Только для того, чтобы мне узнать ответ на этот вопрос, могут погибнуть еще сотни и тысячи нумидийцев, да и я сам могу не вернуться домой. Стоит ли этого моя любовь к Софонибе? Быть может, надо отправить армию домой, а самому поехать за своею любовью в Карфаген? Так я и моих людей сберегу, и смогу исполнить свою мечту! Только вот как встретят меня в Столице мира после этого поступка?.. И все же, наверное, это самый лучший выход! Мое войско вернется к себе в Массилию, а я, как полководец пунической армии, одержавший победу над братьями Сципионами, отправлюсь и доложу об этом сенату Карфагена, покажу им дротик и меч с кровью римских военачальников, припрятанные Оксинтой. Не посмеют же они плохо обойтись с победителем их врагов?! Пусть не подарят триумф, но отдадут мне обещанную Софонибу! Только вот отдадут ли?..»

Массинисса задумчиво ходил по ковровой дорожке, постланной внутри его шатра, и напряженно думал. Разумное решение у него вроде как уже было, только что-то удерживало от того, чтобы начать действовать.

Наконец царевич встряхнул головой и твердым голосом сказал:

– Вот что, Оксинта… Передай Залельсану мой приказ – войску готовиться к походу! Выступаем завтра!

Телохранитель обрадованно улыбнулся и вышел из шатра.

Вскоре Оксинта вернулся и сообщил:

– Залельсан тоже обрадовался. Говорит, сейчас самый подходящий момент, чтобы с добычей и славой покинуть Испанию.

Но тут, оттеснив его, в шатер вбежал запыхавшийся гонец от разведчиков дальнего дозора. Несмотря на то что Гисконид милостиво разрешил нумидийцам отдыхать, Массинисса велел своим разведчикам присматривать за союзниками – мало ли что… И, как оказалось, не зря.

– Царевич, беда! Армия Гасдрубала Гисконида разбита!

– Что?! – в один голос изумленно вскричали Массинисса и Оксинта.

* * *

А произошло вот что. Несмотря на то что римляне лишились своих полководцев, среди них нашелся всадник по имени Луций Марций. Он не был богат и заносчив, а потому пользовался уважением среди простых воинов за свое хорошее к ним отношение и знание воинского ремесла. С риском для жизни Луций Марций лично отыскал по лесам и собрал в единый отряд множество разбежавшихся деморализованных воинов. Выстроив их в боевой порядок и выслав вперед разведчиков, он сумел без потерь довести всех своих людей до лагеря Фонтея. Сюда пришли и отступившие, но уцелевшие войска Публия Сципиона, и все, кого спас ценой своей гибели Гней Сципион.

Подождав немного – не появится ли кто-то еще? – Тиберий Фонтей приказал похоронить Публия Сципиона и тайно обозначить место его гибели, а затем начать отступление. Без помех он довел свое войско до реки Ибер. До начала Второй Пунической войны эта водная преграда считалась границей интересов двух держав: все, что севернее, курировал Рим, а то, что южнее, старался подчинить себе Карфаген, точнее семейство Баркидов.

Переправившись, римляне воздвигли новый лагерь, не решаясь отступать дальше. Дело в том, что война в Испании велась по обоим берегам реки, иногда с неоднозначным успехом для двух враждующих сторон. Но отступление слишком далеко от Ибера могло означать, что уходящие признали свое поражение и отдают Испанию противнику.

При подсчете людей в лагере выяснилось, что римская армия не сильно-то и разгромлена. Да, она лишилась всех кельтиберов-наемников, часть которых ушли, а остальные разбежались. Немало легионеров полегло на поле боя от нумидийских дротиков, многие попали в плен, но из тех, кто выжил, можно было собрать два полноценных легиона по четыре с половиной тысячи человек. К тому же уцелела почти вся конница, поскольку Публий Сципион до последнего берег ее, надеясь преследовать отступающего противника. Благодаря этому всадники-эквиты на свежих конях сравнительно легко смогли уйти от преследования нумидийцев, проделавших на своих лошадях значительный путь.

Пока в построившейся армии судили-рядили, что им делать – оставаться здесь или отступать дальше, – часовые подали сигнал о приближении кого-то неизвестного к лагерю. Судя по тому, что трубач-буцинатор сыграл на своей изогнутой бронзовой трубе-буцине сигнал не «Тревога!», а «Внимание!», увиденное не представляло опасности, но привлекло внимание воинов.

Фонтей с Марцием поднялись на невысокую бревенчатую угловую башню и увидели вдалеке пять человек, которые кого-то несли. Вскоре стало ясно, что это уцелевшие легионеры из армии Гнея Сципиона, которые шли с телом своего полководца. В наступившей в лагере тишине они, шатаясь от усталости, вошли в центр построения и положили погибшего командира на землю, рухнув без сил рядом с ним. К ним тут же подбежали лекари и увели их в свои палатки.

После этого вопль ярости огласил окрестности. Воины из армии Гнея Сципиона буквально рвались поквитаться за гибель своего спасителя. Да и легионеры Публия Сципиона еще не забыли прежних побед своего погибшего полководца. Они объясняли свое вчерашнее поражение только неожиданно появившимися нумидийцами.

Встал вопрос о том, кто возглавит войско. Фонтей был хорошим организатором лагерей, но в полевых сражениях толку от него было мало. Тогда впервые в римской армии воины, в нарушение воинского устава, провозгласили своим командиром Луция Марция. Такое назначение мог сделать только сенат Рима, но здесь, посреди ставшей им враждебной Испании, легионерам было не до формальностей. Оставив в лагере легата и небольшую охрану, всадник, выбранный полководцем, повел свое войско навстречу врагу, вновь перейдя Ибер.

Марций отправил вперед сильную разведку, которая первой заметила конницу Гисконида. Тогда римский командир велел всей своей кавалерии выдвинуться навстречу конным пунийцам и, уведя их за собой в сторону, дать сражение подальше от основных сил армии Гасдрубала. Марций хотел, чтобы его более обученные и мотивированные легионеры без помех со стороны вражеской конницы атаковали пехоту пунийцев. Он справедливо посчитал, что отдохнувшие римляне успешнее атакуют уставших в походе врагов.

Так и получилось: двигавшуюся по дороге пуническую пехотную колонну легионеры атаковали в боевом строю и, не дав ей развернуться в боевой порядок, смяли и погнали назад. Беспорядочно побежавшие пехотинцы карфагенян увлекли за собой даже своих боевых слонов, которые могли бы переломить ход боя. Но испугавшиеся погонщики погнали элефантов назад, топча по дороге сновавших перед животными своих же воинов.

Тем временем, пока римская конница рубилась с карфагенской, Марций направил на помощь своим эквитам освободившихся легких пехотинцев. Пращники и метатели дротиков римлян, появившись с фланга, принялись отстреливать вражеских всадников, и те, не выдержав обстрела и натиска с фронта, бросились отступать. Конница римлян собралась преследовать их, но тут раздался требовательный сигнал трубы, и, ругаясь последними словами, эквиты вместе со стрелками вернулись к легионерам.

Всадники тут же принялись предъявлять претензии осторожному Марцию, который не дал им полностью разбить армию пунийцев.

Полководец объяснил:

– Мы пока не знаем, одна ли это вражеская армия, или следом за нею движутся еще две другие. Но, думаю, сегодня нам удалось отплатить пунийцам за гибель Публия Сципиона. А за его брата рассчитаемся позже! Возвращаемся в лагерь и ждем сведений от разведчиков!

Тем временем отступившая конница Гисконида вместе со своим полководцем сумела настичь и остановить ретирующееся войско. Лично убив нескольких убегавших и не слушавших команд воинов, Гасдрубал сумел навести порядок в армии. От его сердитых криков встали даже боевые слоны, смущенно опустив свои большие ушастые головы.

Полководец велел обустроить лагерь, посчитать уцелевших воинов и перераспределить их по отрядам.

Тут взбунтовались его кавалеристы:

– Гасдрубал! Мы не будем ночевать в одном лагере с этими беглецами, которые, в отличие от нас, даже толком не приняли бой. Мы разобьем свой лагерь южнее, подальше от них! К тому же слоны своим запахом пугают коней, они будут ржать всю ночь и не дадут нам выспаться!

Ссориться со своей конницей Гискониду было не с руки, и он уступил требованию кавалеристов. Лагерь пунийцев отличался от лагеря римлян: легионеры привыкли, где бы они ни останавливались, сооружать настоящие укрепления – бревенчатые стены, иногда даже с башнями, насыпали вал, выкапывали ров. В карфагенском войске в лучшем случае было принято выстраивать по периметру лагеря обозные телеги. Что-то наподобие оград они возводили нечасто, потому что в армии были, как правило, наемники или союзники, не любящие земляных работ.

Конные разъезды, высланные в сторону римлян, донесли, что те вернулись в лагерь и отдыхают. Это сообщение успокоило Гисконида.

– Значит, они не так уж уверены в своей победе, раз не стали нас преследовать и добивать! Что ж, завтра мы посмотрим, сможете ли вы нас одолеть!

И он тоже велел своим людям набираться сил перед завтрашним сражением.

Однако новая битва началась уже ночью…

Дождавшись, пока конные разъезды пунийцев вернутся и успокоят своего полководца, гонцы от разведчиков римлян сообщили Марцию, что в двух лагерях войска Гисконида готовятся ко сну.

– Что же, пусть они поспят, – мстительно усмехнулся он. – Проснутся из них не все…

Легионеры перед выходом из лагеря долго и старательно прыгали на месте – все звякающие детали снаряжения либо перевязывались тканями, либо просто убирались.

Когда стал слышен только гулкий топот, Марций удовлетворенно сказал:

– Пора!

Выслав вперед в дозор быстроногих легковооруженных стрелков, он повел следом за ними колонны легионеров. В затихающей на ночь округе были слышны только топот солдатских сандалий-калиг, заглушаемый мягкой пылью дорог, и учащенное дыхание воинов, которые шли ускоренным маршем. Конницу с собой не взяли, опасаясь, что противника разбудит стук копыт или случайное ржание лошадей. Кавалеристам было предписано нестись на помощь пехоте, как только они услышат звуки начавшегося сражения.

Выйдя к первому лагерю Гисконида, Марций остановил легионеров, разрешив им отдохнуть перед атакой. Сам он подполз к тому месту, где лежали за кустарником разведчики римлян.

– Представляешь, Луций? Они даже толком нормальную охрану не выставили, а те бедолаги, кто на посту, уже спят! – возмущенным шепотом доложил командиру один из лазутчиков.

У римлян за сон на посту полагалась смертная казнь.

– Что же, у них свои порядки, – примирительно проговорил Марций.

Он велел одной из своих лучших когорт скрытно обойти первый лагерь пунийцев, после чего направил гонца к своей коннице и велел ей идти обходным путем. Обойдя далеко вокруг карфагенское становище, римские эквиты присоединились к засадной когорте, отсекая врагов от второго лагеря.

Марций велел в первых рядах атакующих поставить легион, набранный из воинов армии Гнея. Те тихим шепотом стали благодарить за это командира.

– За Публия Гнея Сципиона! – провозгласил громко Луций, и легион понесся на лагерь, увлекая за собой и остальные войска римлян.

Они влетели в безмятежно спящий палаточный городок и наполнили его шумом битвы, а точнее сказать – звуками резни. Пленных римляне не брали, и пунийцы старались или сопротивляться до последнего, или бежать. Так как напавшие увязли в северной и центральной части лагеря, то вражеским воинам, чьи палатки стояли на западе, юге и востоке, удавалось выскочить из своего становища. Те, кто бежал на запад и восток, благополучно добегали до чащи ближайшего леса. Удалось беспрепятственно сбежать и слонам, которых легионеры даже не пытались останавливать. На одном из элефантов, кстати, спасся и Гисконид, ночевавший в лагере пехоты. А вот «южан», мчавшихся за помощью к лагерю пунической кавалерии, встречали засадная когорта и конница римлян.

Через какое-то время побоище прекратилось. Измазанный кровью Марций опустил меч и прислушался. Со стороны второго лагеря не слышалось звуков тревоги. Он приказал войску построиться и двигаться туда. Там не удалось застать врага врасплох, и проснувшиеся кавалеристы дали бой коннице римлян, атаковавшей первой. Но когда ко второму лагерю подоспели легионеры, пунийцы стали отступать.

Гонять их по ночным лесам Марций не стал – он и так был счастлив, что ему удалось разбить одну из армий карфагенян и вернуть воинам веру в победу.

– Возвращаемся в лагерь! Враги дорого заплатили за братьев Сципионов и гибель наших товарищей! – возвестил Луций.

Римляне издали победный клич, построились и зашагали к своему лагерю, бодро распевая солдатскую песню.

* * *

За стенами шатра Массиниссы послышались обрадованные голоса воинов – Залельсан отдал распоряжение готовиться к походу в Гадес. Все догадались, что это означает. В нумидийском лагере начались сборы.

В это время совсем рядом послышался топот копыт нескольких коней. В шатер вбежал Гасдрубал Гисконид.

Он бросился к царевичу и, обняв его, закричал:

– Массинисса! Не губи меня! Если ты уйдешь со своими нумидийцами, то меня убьют за проигранное сражение! Только ты со своим войском можешь защитить меня и дать шанс все исправить! Не уходи! Не бросай меня!

Видя, что растерявшийся Массинисса ничего не говорит в ответ на его отчаянную просьбу, пуниец заискивающе добавил:

– Ты ведь благородный и честный человек! Ты любишь мою дочь! Подумай, что будет с Софонибой, если, потеряв мать, она по твоей вине останется еще и без отца!

Оксинта, видя это, презрительно сплюнул себе под ноги. Гонец испуганно покосился на него, но царевич не стал делать телохранителю замечание за дерзость. Вместо этого он велел гонцу разведчиков позвать в шатер Залельсана.

Когда довольный полководец вошел в шатер и увидел Гисконида, выжидательно глядящего на Массиниссу, он сразу все понял.

– Мы остаемся, царевич?

– К сожалению, да. Римляне разбили одну из пунических армий. Оказывается, они неплохо воюют и без братьев Сципионов. Это опасные и сильные враги!

– Парни расстроятся, но все поймут.

– Вот и хорошо. Выступаем к Иберу.

После появления нумидийских конных разъездов на берегах пограничной реки римляне не пытались пересекать ее и атаковать подошедшую сюда армию Магона Баркида. Его брат Гасдрубал Баркид со своим войском занял позиции в районе гористой местности, называемой Черные Камни.

Несколько месяцев противостоящие армии провели без боев и даже мелких стычек. Гасдрубал Гисконид собрал из своих уцелевших войск небольшой отряд и делал вид, что он командует объединенной пуническо-нумидийской армией. Братья Баркиды с ним больше не считались, но из-за Массиниссы старались не связываться.

Впрочем, одному из них вскоре стало не до Гисконида. Осенью 211 года до нашей эры Рим отправил в Испанию нового командующего Испанской армией – пропретора Гая Клавдия Нерона – с двенадцатью тысячами пехотинцев и тысячей всадников. Армия прибыла в союзный город Тарракон, что на северо-востоке Иберии. Здесь Нерон оставил флот и, велев вооружить моряков, присоединил их к своему войску. Когда он двинулся к реке Ибер, к его армии присоединились легионы под командованием Луция Марция. Тот рассчитывал, что за его победы последует официальное назначение на высокую должность командующего. Однако Нерон популярно объяснил ему, что за самоуправство всадник может быть привлечен к суду. Назначать командующих в армии – прерогатива сената.

После суровой выволочки и угроз пропретор снисходительно сказал Луцию:

– Но за то, что ты остановил наступление пунийцев и не дал им перейти Ибер, тебя прощают. Возвращайся в конницу, честно служи Риму, и тебя не забудут.

Опустив глаза, пристыженный Марций занял свое место среди сочувственно глядевших на него эквитов. После этого Нерон двинулся к Черным Камням, решив превосходящими силами разгромить армию Гасдрубала Баркида. Пропретор действовал так расторопно и разумно, что ему удалось окружить войска пунийцев в крайне неудачной для них позиции. Баркид посчитал выше своего достоинства просить о помощи брата Магона или Гисконида с Массиниссой и вместо этого решил положиться на свою пуническую хитрость.

Баркид вступил с Нероном в переговоры и пообещал ему уговорить командующих карфагенскими силами в Испании очистить эти земли и убраться в Африку, но только при условии, что пропретор выпустит из ущелья его армию. Нерону такая перспектива показалась заманчивой, и он пообещал подумать, а пока приказал римлянам не атаковать окруженных пунийцев.

Затягивая переговоры, Баркид потихоньку, козьими тропами, по ночам выводил своих воинов из окруженного в ущелье лагеря, оставляя на месте палатки и разжигая по ночам множество огней. А когда там остались одни кавалеристы и в ущелье спустился густой туман, пунийцы, замотав тряпьем морды лошадей, чтобы не ржали, и копыта, чтобы не цокали по камням, скрытно выбрались из окружения. Отойдя подальше, кавалеристы сели на коней и галопом догнали свою отступавшую пехоту.

Когда туман рассеялся, римляне увидели пустой лагерь. Взбешенный Нерон отправил за отступившими врагами погоню, но было поздно…

На Испанском фронте Пунической войны вновь наступила тишина.

* * *

В это время Гасдрубал Гисконид со своими людьми покинул нумидийское войско и отошел к Гадесу в ожидании подкреплений. А вот Массиниссе пришло необычное задание из сената Карфагена. Царевичу предстояло войти в земли эдетанов и привести к покорности это племя. Оно давно провозгласило себя союзниками пунийцев, однако в последние годы перестало платить дань Карфагену и предоставлять своих воинов. Дошло до того, что эдетаны не дали армии Гасдрубала Баркида, отступавшей от ущелья Черные Камни, продовольствия и свежих коней. Пунический полководец был в бешенстве.

При этом царевичу запрещалось доводить дело с эдетанами до открытой войны, поскольку рядом с ними было еще несколько племен, которые пока не определились со своей позицией – за кого они? Эти неопределившиеся иберийцы могли поддержать земляков-эдетанов, если бы чужаки-нумидийцы их атаковали. К тому же неподалеку от границ земель строптивого племени стали замечать конные разъезды римлян. Пока они старались не нарушать рубежи, чтобы не вызвать враждебность иберийцев, но эдетаны в случае чего могли обратиться к латинянам за помощью.

– «Зная, как ты умеешь решать такие сложные задачи, сенат Карфагена надеется, что ты, царевич Массинисса, сможешь получить с них дань и сохранить их благосклонность к нам. В крайнем случае будет достаточно одной дани», – с усмешкой прочитал послание из Карфагена Массинисса и посмотрел на Залельсана.

Тот задумчиво покачал головой.

– Как они себе это представляют? Забрать у этих эдетанов деньги, которые те не хотят платить?! Проникнуть в их земли, не нападая на иберийских воинов, которые наверняка будут защищать свою территорию?! Да при этом еще и попробовать «сохранить их благосклонность»! Как нам это сделать?! – Залельсан посмотрел на Массиниссу. – Царевич! Что же такое ты умудрялся делать в Карфагене, что пунический сенат поручает тебе невыполнимые задачи?

– Да разные были дела… – уклончиво ответил Массинисса и задумчиво огладил бороду. – Но, быть может, именно это задание позволит нам, наконец, вернуться домой? Римляне затихли в Испании – у них хватает дел в Италии, где им не дает покоя Ганнибал. Разберемся с эдетанами, верну армию в Массилию, повидаюсь с отцом в Цирте. Потом поеду в Карфаген, женюсь на Софонибе и возвращусь домой.

– Хорошо, если все будет так, – кивнул головой Залельсан.

Спустя день нумидийское войско покинуло свои рубежи и двинулось к землям эдетанов.

Остановив воинов на границе, обозначенной столбом с огромным черепом бычьей головы, Массинисса произнес:

– Видимо, это очень упрямые ребята, если даже их тотемное животное – бык. Вот что, мы с Оксинтой поедем на переговоры в их ближайший город Лакума. После того как решим там все свои дела, отправимся в столицу эдетанов – город Эдету. От того, что у нас получится в Лакуме, будет зависеть, как встретит наше войско Эдета.

– Это понятно, – проговорил Залельсан. – Только почему ты сам собрался отправиться в это опасное путешествие? Нехорошо армии оставаться без предводителя, а царству без наследника, если все пойдет очень плохо.

– Я не думаю, что они убьют послов: им ни к чему нас злить, зная, что в противном случае наша армия выжжет все их окрестности. Однако с обычными посланцами они могут не захотеть разговаривать. Отправлять тебя бессмысленно, потому что ты до сих пор не выучил иберийский. А мне его преподавала одна из красивейших девушек Испании, – сказал царевич.

– Да уж, я ее помню! Если бы твой верный Оксинта не обрезал ей ногти, она бы за время учебы не оставила на тебе живого места.

– Учение требует упорства и терпения, – развел руками Массинисса, и они с Залельсаном расхохотались.

– И тем не менее ты хочешь поехать сам, царевич?

– Да, мне нужно осмотреть город, на случай если придется брать его штурмом.

– Мы потеряем под его стенами половину армии, если не больше.

– Тогда необходимо понять, как попасть в него с меньшими жертвами. Не волнуйся, Залельсан, я одену в свои одежды Оксинту, а сам выступлю в роли его переводчика. Заодно узнаю из первых уст, что думают эти славные ребята обо мне, обо всех нас и о выплате Карфагену дани.

– Я тебе и так скажу: ничего хорошего, – хмыкнул Залельсан.

– А я верю в лучшее! – улыбнулся царевич и уехал переодеваться.

Вскоре они с Оксинтой, сопровождаемые сигнальщиком с боевым рогом и воином, в руках которого была пальмовая ветвь, поскакали к городу Лакуме. Телохранитель делал важный вид, несмотря на то, что был облачен в одеяние Массиниссы, которое ему было явно не по размеру.

Лакума был довольно небольшим городком, расположенным на плоской вершине небольшой горы. К нему вели лишь одна хорошая дорога и несколько горных троп, пройти по которым решились бы только самые отчаянные смельчаки. Город жил за счет продажи добываемого в окрестных горах серебра. А еще в Лакуме любили останавливаться караваны, поскольку тут было безопасно и богатые лакумские эдетаны покупали много товаров, хотя при этом отчаянно торговались.

Уже приближаясь к городу, Массинисса с сопровождающими его людьми заметил, что по кустам вдоль дороги скрытно передвигаются эдетанские разведчики. Неудивительно, что, когда они подъехали к Лакуме, на высоких каменных стенах города стояла стража и большое количество местных жителей.

Изображая царевича, Оксинта дал указание трубить сигнал и кивнул воину с пальмовой ветвью, чтобы он выехал вперед.

Телохранитель заговорил на нумидийском на отвлеченные темы, а Массинисса, одетый простым воином, старательно «перевел»:

– Царевич Восточной Нумидии и командующий армией Массилии Массинисса прибыл к вам, чтобы договориться о размещении войска на ваших землях и о получении дани Карфагену, которую задолжал ваш город.

Со стен посыпались самые неприятные иберийские ругательства, и даже полетела пара дротиков, которые, впрочем, воткнулись в землю далековато от посланцев. Царевич пригляделся и увидел, что оружие это римское.

Оксинта возмущенно что-то залопотал, и Массинисса тут же подхватил:

– Царевич возмущен вашим приемом. Ему сказали, что вы, как и мы, союзники Карфагена. Вам не к лицу так принимать посланников Столицы мира.

– Пусть сами пунийцы пожалуют сюда, а не шлют своих прислужников! – кричали эдетаны, не прекращая ругаться.

Кровь прилила к лицу Массиниссы. Он выразительно посмотрел на Оксинту, и тот разразился гневной тирадой.

– Если вы не согласитесь с нашим размещением и выплатой дани, завтра на рассвете нумидийское войско войдет в ваш город и захватит его, – проговорил царевич.

В ответ люди на стенах стали хохотать во весь голос.

– Скажи своему царевичу, что еще ни один враг не брал город Лакуму, и ему тоже не суждено этого сделать! – гордо проговорил седой представительный мужчина в богатой одежде, с толстой золотой цепью и эмблемой города на груди. Он стоял на надвратной площадке – небольшом укреплении, размещенном над городскими воротами. – Это говорю тебе я, Адиран, правитель этого славного города!

Рядом с ним находился очень похожий на него молодой воин, который, обращаясь к Оксинте, тоже закричал:

– Запомни меня, дикарь! Я сын Адирана – Агер! В следующий раз, если ты, царевич, посмеешь вернуться, я метну дротик прямо в твою гнусную рожу!

Массинисса вновь глянул на друга, и Оксинта, сделав грозное лицо, произнес несколько слов.

Последовал «перевод»:

– У вас есть время до утра! С рассветом мы перестанем обращаться с вами как с союзниками! А пока возвращаемся в лагерь и будем ждать гонцов от вас, надеясь на ваше благоразумие.

Под свист, крики и улюлюканье нумидийское посольство отправилось восвояси. По дороге Массинисса внимательно оглядывал окрестности и о чем-то напряженно думал.

Прибыв в лагерь, царевич поинтересовался у Залельсана:

– Наши люди знают, что за войском следят лазутчики эдетанов?

– Не переживай, за ними уже присматривают наши разведчики. Но так как приказа их трогать нет, то и не трогают.

– Залельсан, нам нужно изобразить большую пьянку в лагере и сделать вид, что все воины перепились и завалились спать.

Полководец удивленно приподнял бровь:

– Зачем?

– Лазутчики сообщат об этом в Лакуму, и там, я думаю, не упустят возможность вырезать нас ночью, чтобы избавиться от нумидийской угрозы. При этом они могут устроить все так, чтобы на них подозрение не пало, а подумали на римлян. У эдетанов для этого даже есть заготовленное римское оружие.

Залельсан возмущенно проговорил:

– Ну молодцы пунийцы! С такими союзниками, как эдетаны, и врагов не надо!

После этого он отправился выполнять распоряжение Массиниссы.

Через некоторое время нумидийцы расположились у костров. Они жарили мясо, готовили кашу-зумиту, пили из кувшинов сильно разбавленное вино и оглашали окрестности громкими криками и песнями.

Массинисса вызвал к себе командира разведчиков. Побродив с ним немного по лагерю и попетляв между шатрами, они незаметно для остальных скрылись в лесу. Командир разведчиков привел царевича к своим людям, следившим за тремя лазутчиками эдетанов. Массинисса был с ними, пока «нагулявшиеся» воины не «пошли спать». Увидев это, один из эдетанских шпионов сел на коня и помчался в Лакуму. Когда топот копыт затих, нумидийские разведчики бесшумно обезвредили двух оставшихся лазутчиков-эдетанов.

После этого по сигналу боевого рога часть войска нумидийцев построилась и двинулась в небольшое горное ущелье. Предупрежденные Залельсаном воины были абсолютно трезвы. Выбрав место засады, нумидийцы укрылись за камнями и стали ждать воинов из Лакумы.

Ожидание было недолгим. Вскоре из города вышел отряд всадников в темных дорожных плащах с капюшонами и неторопливо последовал к лагерю армии Массиниссы, ведомый своим лазутчиком.

– Брать всех только живыми! – еще раз предупредил воинов царевич.

Его команду продублировали по рядам укрывшихся в засаде воинов.

– А если станут сопротивляться, бить их можно? – шепотом спросил царевича один из воинов.

– Даже нужно! – вспомнив оскорбления эдетанов, зло сощурив глаза, разрешил Массинисса.

Когда конный отряд втянулся в ущелье, на эдетанов из-за камней бросились нумидийцы. Воины из Лакумы, успокоенные шпионом, явно не ожидали нападения, и вскоре все они были обезоружены, связаны, а кое-кто даже немного помят. Положив пленников поперек лошадей, массилы и массесилы под шутки и смех доставили их в свой лагерь.

– Никто не ушел? – поинтересовался Массинисса у командира разведчиков, отвечавшего за дозоры вокруг места засады.

Тот отрицательно покачал головой.

– Ну вот и замечательно! Теперь вторая часть моей задумки…

По прибытии в лагерь эдетанов стали раздевать, снимая с них не только темные дорожные плащи, но и туники с сандалиями. Пленников одевали в запасную одежду нумидийцев и снова связывали. После этого всех иберийцев стали загонять в большую пещеру возле нумидийского лагеря, выставив там у входа сильную охрану.

Один из пленных эдетанов показался Массиниссе знакомым. Царевич, который успел переодеться и был теперь в своем богатом наряде, велел подвести к нему этого человека.

– Здравствуй, Агер, сын Адирана! Кажется, ты собирался при новой встрече швырнуть дротик в лицо царевичу Массиниссе, – проговорил царевич.

Он вынул дротик из сумки у одного из воинов, стоявших рядом, и протянул его пленнику, одновременно разрезав мечом его путы.

– Вот тебе дротик! А вот мое лицо! Можешь попробовать!

Все нумидийцы вокруг синхронно достали дротики и нацелились в пленника, но Массинисса вскричал:

– Не сметь!

В эту минуту, воспользовавшись тем, что царевич отвлекся, Агер схватил дротик и попытался воткнуть его в лицо Массиниссе. Сын правителя не сразу понял, почему дротик в его руке не двигается, но, оглянувшись назад, увидел, что его крепко держит за древко высокий смуглый мужчина, изображавший ранее царевича. Тот сильно дернул оружие к себе, и Агер, упав, выпустил дротик из своей руки.

– Спасибо, Оксинта! – кивнул телохранителю царевич. – Как видишь, убить меня не так уж и легко. Но ты все же попытался, что говорит о твоей смелости. За это я сохраню тебе жизнь! Только учти: я ценю смелость, но не подлость. Если ты еще попытаешься сделать что-то исподтишка, на мою милость можешь не рассчитывать.

После этого Залельсан стал строить нумидийское войско для захвата Лакумы. Впереди всех ехал облаченный в одежду Агера Массинисса, которому предстояло отвечать на вопросы городской стражи. За ним ехали переодетые в эдетанов разведчики и наиболее ловкие воины из войска. Следом на коне везли «связанного», разодетого царевичем Оксинту, возглавлявшего большую толпу пеших «пленников-нумидийцев». Они тоже были с «путами», которые легко можно было сбросить и вытащить спрятанные под одеждой мечи и кинжалы. По краям «пленников» и сзади построения ехали верховые «эдетаны» – массесилы и массилы в испанской одеж де, с сумками дротиков.

Стражники на надвратной площадке, подсветив факелами и увидев «своих», да еще и с пленными, обрадованно стали открывать ворота. Кое-кто из них побежал проинформировать правителя города, по пути крича радостную весть о победе. К распахнутым воротам Лакумы, куда уже вошло переодетое войско нумидийцев, стали подходить сонные, но веселые горожане, приветствуя входящих воинов. Впереди них быстро шел, почти бежал правитель города. Кое-как разглядев при мерцающем свете факелов одежду сына, он двинулся к Массиниссе, распахнув свои объятия…

Раздался звук боевого рога, и «пленники» стремительно взбежали на стены, быстро разоружив стражников. Всадники нумидийцев, сбросив капюшоны, вынули дротики из сумок и угрожающе подняли их над головой. Только сейчас горожане разглядели, что перед ними не их соплеменники, и по их рядам пронесся отчаянный вопль.

Не сразу понявший, что происходит, Адиран почти дошел до Массиниссы, который снял капюшон и шутя произнес:

– Здравствуй, папа!

Правитель города остолбенел на месте.

Пока он молчал, царевич возвестил собравшимся горожанам:

– Город переходит под мою власть! Ничего не бойтесь, жители Лакумы! Я велел своим воинам никого не трогать, пока не прольется хоть капля нумидийской крови. Думаю, мы все решим мирно.

Он не успел договорить, как вдруг Адиран выхватил из ножен меч у зазевавшегося воина-массила и подскочил к царевичу:

– Почему на тебе одежда Агера?! Ты убил моего сына, проклятый дикарь! Умри!

Испугавшийся его прыжка Эльт взвился на дыбы и ударом копыта вскользь отбросил нападавшего.

Успокоив своего жеребца, царевич укоризненно посмотрел на тут же подбежавшего к нему телохранителя и пошутил:

– Оксинта! Уволю! Почему твою работу должен делать мой конь?

– Прости, царевич! – смущенно сказал тот и, погладив гриву Эльта, тихо ему сказал: – Спасибо тебе, мой помощник!

Упавшего правителя подняли воины Массиниссы, отобрали у него меч и вопросительно поглядели на царевича.

– Отец! – послышался рядом звонкий девичий крик, и к Адирану бросилась молоденькая, богато одетая испанка. Обняв правителя за шею, она обернулась на царевича с мольбой: – Пощади его!

Вглядевшись в ее лицо, Массинисса оцепенел – на него глядела вылитая Софониба в день их первой встречи! Правда, длинные волосы у испанки были прямые и черные, а не кудрявые и каштановые, как у пунийки, да и глаза не синие, а черные, но вот лицо… Один в один! И форма вздернутого носика, и округлые щечки, и пухлые губки, и остренький подбородочек.

Встревоженный Оксинта, увидев загоревшиеся глаза Массиниссы, тяжело вздохнул.