– Откуда ты здесь, Сотера? И почему на тебе знаки правителя Чамугади? – спросил женщину царевич, когда они все вместе отправились к городу.

– Это долгий разговор, царевич, и будет лучше, если мы продолжим его за хорошо накрытым столом. А пока посмотри, как живет Чамугади при моем правлении, и сравни с тем, что видел в юности. Думаю, Оксинте это тоже будет интересно.

Подъезжая к Чамугади, Массинисса увидел, что стены города были значительно укреплены, на их площадках и башнях стояла многочисленная охрана. Стражники, правда, не все были в доспехах, зато у них были длинные копья и множество дротиков. Ворота были усилены бронзовыми листами.

– Ты что, готовишься к войне, Сотера? – с усмешкой поинтересовался царевич.

– Мне бы очень не хотелось войны, но, видимо, она неизбежна, – с грустью в голосе ответила она, и Массинисса тоже стал серьезным.

Когда они ехали по улицам Чамугади, ему показалось, что многие дома стали больше и выглядели богаче. Улицы были чисто выметены и полны людей. Горожане спешили по своим делам, и их было гораздо больше, чем в прошлый приезд Массиниссы.

– Надо же, как все преобразилось! Словно я не в своем родном городе! – восхитился Оксинта.

Сотера, довольная, улыбнулась и сказала:

– Тем обиднее мне будет терять плоды моих многолетних трудов. Ну, вот и дворец! Идемте, умоетесь и переоденетесь с дороги. Вас отведут в ваши комнаты, а затем встретимся в гостевом зале.

Сотера отдала слугам необходимые распоряжения и, сопровождаемая охраной, ушла. Массинисса и Оксинта пошли за прислужниками, которые взяли их вещи. Конюхи увели лошадей на конюшню.

– Ты что-нибудь понимаешь? Кухарка управляет городом? Как такое возможно в Массилии? И как она умудряется с этим справляться? – поинтересовался Массинисса у Оксинты по дороге во дворец. – И куда делся Батий, которого оставлял здесь мой отец? Надеюсь, она его не устранила, чтобы занять место правителя.

– Сам видишь, моя землячка не только с котлами научилась дело иметь! – с гордостью проговорил Оксинта. – А насчет Батия… Потерпи, царевич, к чему гадать? За обедом она сама все расскажет.

Приведя себя в порядок, царевич с телохранителем в простых одеждах, которые им подарил напоследок Целиас, пришли в гостевой зал, где за роскошным столом их уже ждала Сотера. Она успела переодеться в дорогой наряд, ей сделали высокую красивую прическу с дорогой диадемой, на ней были красивые украшения.

Женщина поднялась и с достоинством поклонилась.

– Приветствую тебя, царевич Массинисса, успешный деловой человек Карфагена и герой Иберийской кампании! Рада видеть тебя за своим столом!

Царевичу стало еще неудобней оттого, в каком виде он предстал перед нею.

– Сотера! Спасибо за прием и добрые слова! Только я уже не наследник престола, как выяснилось, не успешный и не герой. Из всей армии у меня остался только мой верный Оксинта.

– Когда верный человек рядом, это уже немало! Присаживайтесь, мои дорогие гости! Вам ведь не терпится узнать, как я здесь оказалась, да еще и в таком качестве?

– Да уж, Сотера! Ты просвети нас насчет этого, – попросил царевич.

– Ждем с нетерпением, – подтвердил Оксинта.

Все трое сели за стол и приступили к трапезе. Жестом отправив слуг прочь, Сотера начала свой рассказ.

– Мы расстались с тобой, царевич, когда ты отправился в Испанию, а меня купец Зевксис послал на свою виллу под предлогом помочь там по хозяйству. По приезде туда я узнала страшную весть: при пожаре в домиках прислуги, расположенных отдельно от его виллы, сгорела вся моя семья. Не знаю, почему они не спаслись, но там погибло много людей, работавших на Зевксиса. Теперь мне не было смысла оставаться и работать на него, так как выкупать было некого. Я собралась было уходить, но купец стал навязываться, приставать. Зная, что ты уже покинул Африку, он хвалился тем, что частенько вредил тебе. А я не утерпела и сказала ему: «Не волнуйся! Он уже посчитался с тобой тем, что спал с твоей женой! И ей это нравилось больше, чем быть с тобой!»

Сотера отпила вина из кубка, покачала головой и продолжила:

– Это было самой большой глупостью, что я делала в своей жизни! Но в тот момент мне было не страшно даже умереть. На Зевксиса было смешно смотреть: он, бедный, растерялся и поначалу сник. Но затем разъярился и крикнул: «Тогда теперь ты точно будешь моей! Ты ответишь за грешки своего любовника!» Мне ничего не стоило отбиться от этого слабака, но он позвал слуг. Чтобы они не схватили меня, пришлось отбиваться, калеча некоторых из них…

– Что?! – удивленно спросил Массинисса.

– Я кое-что подсмотрела, когда вы тренировались с Оксинтой, и научилась некоторым приемам. Поняв, что просто так меня не скрутить, слуги стали хватать подручные средства: стулья, подносы, еще что-то. Когда им удалось сбить меня с ног, они в ярости разбили мне лицо, сломали правую руку и продолжали ожесточенно пинать. Я кричала от боли так, что сорвала голос. Из-за этого до сих пор говорю с хрипотцой. Зевксис поначалу дал им отвести душу, но затем, увидев, что они забивают меня насмерть, едва успел их остановить. К тому времени я представляла собой малопривлекательное зрелище: истерзанная, изломанная, окровавленная… Зато я не далась человеку, которого искренне ненавидела, и не жалею о своем поступке.

– Если я вернусь в Карфаген, я убью Зевксиса! – скрипнув зубами, пообещал Массинисса.

– Думаю, тебе больше не дадут туда вернуться, – усмехнулась Сотера. – Несколько дней я находилась между жизнью и смертью. Меня по доброте душевной выхаживала местная старушка-знахарка. Она тоже не любила своего хозяина Зевксиса и назло ему решила спасти меня. А еще она сделала то, за что я ей до сих пор благодарна. Она упросила местного писца отправить сообщение Юбе в Карфаген, где написала все о том, что здесь происходило. И очень вовремя… Когда мои раны зажили и я стала лучше выглядеть, Зевксис пришел в домик знахарки со своими людьми. Старушку выкинули из ее же дома. В этот раз у меня не было сил сопротивляться, но осторожный купец велел связать меня. Когда он задрал на мне тунику…

Правительница Чамугади вновь отпила вина и неожиданно рассмеялась:

– Я каждый раз вспоминаю этот момент со смехом! Боги все видят и не допускают несправедливости! Жаль только, что не всегда… Я от отчаяния зарыдала, чувствуя свою беспомощность и неотвратимость позора. И тут, словно голос с небес, от входа в комнату прозвучал вопрос Рамоны: «А чем ты тут, любезный муж, занимаешься с этой кухаркой?!»

Я никогда не видела Зевксиса таким испуганным, даже подумала, что он сейчас умрет, да еще и рухнет на меня. Но он устоял, оглянулся и увидел, что кроме его жены в домике знахарки были также сенатор Канми Магонид и Юба, почему-то в богатой одежде. Зевксис бросился в ноги Рамоне и сенатору, умоляя их простить его слабость. А Юба подошла ко мне, развязала и помогла выйти на улицу. По дороге она рассказала, что ты дал денег, чтобы она купила себе свободу. Юба знала, что Зевксис ее не отпустит, дождалась, пока он уедет, и обратилась к Рамоне. Та взяла деньги, выдала моей подруге соответствующую бумагу и велела слугам снять с нее ошейник с именем.

Когда Юба пошла собирать вещи, чтобы уехать, ей принесли записку от меня. Она знала, где я храню собранные на выкуп семьи деньги, забрала их с собой и, придя к бывшей хозяйке еще раз, сообщила о том, что происходит на вилле. Рамона давно ждала возможности развестись с супругом и позвала с собой брата-сенатора. Я слышала потом, что жена Зевксиса отобрала у него почти все богатства, Канми закрыл для него дорогу в сенат, а затем Магониды добились того, чтобы его выслали обратно в Ливию.

– Что ж, он достаточно наказан, – проговорил довольный Оксинта. – А что было дальше?

– Оставаться в Карфагенской республике я не собиралась и решила вернуться в свой Чамугади. Юба с мавретанским караваном проводила меня до города, мы попрощались. Она отдала мне все мои заработанные в Карфагене деньги, на которые я решила начать новую жизнь. В городе жили мои старенькие дедушка и бабушка. Они очень обрадовались мне. Я как могла скрасила последние годы их жизни.

Чтобы не сидеть без дела и как-то зарабатывать на жизнь, я открыла в доме стариков пекарню. Дело пошло, купила соседний дом, побольше, и сделала там таверну. Навела порядок вокруг двух моих заведений, потом жители нашего квартала выбрали меня старшей. Стала улучшать квартал, помогать жителям, особенно самым бедным из них.

Меня заметил правитель города Батий. Вначале отношения у нас были только деловые: я помогала ему по городским делам, стала его правой рукой. А когда умерла его жена, он, недолго горюя, вдруг предложил мне стать его женой и помогать воспитывать троих его сыновей – Бодинкарта, Бодмелькарта и Бомилькарта. Я знала, что ждать тебя смысла не было, а нужно было устраивать свою жизнь. Хотя Батий и был в годах, но мне с ним было хорошо. Правда, недолго…

Сыновья его были недовольны, что он очень быстро женился после смерти матери, и, когда подросли, часто его этим попрекали. Если младший, Бомилькарт, относился ко мне получше, то старшие, Бодинкарт и Бодмелькарт, вроде как ненавидели…

– Что значит «вроде как»? – не понял Массинисса.

Сотера чуть смутилась и пояснила:

– Они хотя и были намного младше, но повлюблялись в меня, даже ревновали к отцу. Я пыталась с ними поговорить, с каждым в отдельности и с обоими вместе, но они смотрели на меня щенячьими глазами, во всем соглашались, а наутро вновь доставали отца придирками. Ну вот как-то сердце у Батия и не выдержало…

Мы, когда схоронили его, узнали, что в завещании он передавал пост правителя города не старшему сыну, а мне. В Чамугади этому обрадовались все, кроме троих сыновей Батия, которые возненавидели меня еще сильнее. Старший, Бодинкарт, вообще думал, что пост правителя по наследству достанется ему, да еще и вместе со мной в придачу. Средний, Бодмелькарт, полагал, что старшему брату достанется пост, а ему достанусь я. Да и младший, Бомилькарт, туда же… С ним я раньше проводила много времени, потому что он часто болел. А потом и Бомилькарт обозлился, увидев, что я стала очень занята городскими делами. Парни пока слушаются меня, потому что знают: горожане на моей стороне. Но как будет дальше, не знаю.

– И где же они сейчас?

– Старшего я отправила к кочевникам-ламбаэсси, чтобы собирал в войско степняков. Средний отправился с караваном в Чевесту – закупить там оружие и кое-что из доспехов. Ну а младший поехал в Челепту, там много желающих повоевать за деньги, тем более что я не скуплюсь. К завтрашнему дню все они должны вернуться.

Когда трапеза подходила к концу, Сотера неожиданно произнесла:

– Да! Есть еще один человек в Чамугади, который мной недоволен, – Стембан.

– Он жив? – удивленно спросил Массинисса, вспомнив храброго командира Железной сотни своего отца.

– Крепкий старик! И не боится открыто высказывать свое мнение. Говорят, его удалили из Железной сотни из-за того, что он говорил правду, которая не нравилась царю Гайе. Теперь Стембан со мной тут воюет! Его не устраивает, что городом управляет женщина и дела при этом идут лучше, чем при правителях-мужчинах.

– Я поговорю с ним, – пообещал царевич.

– Не нужно, ты и так мне уже очень сильно помог.

– Чем же? – удивился Массинисса.

– Я часто слушала тебя, когда ты с Оксинтой обсуждал те или иные свои дела, и многое запомнила. Кое-что из этого я использовала в своей работе. Наш город Чамугади сейчас, пожалуй, богаче Цирты будет, а может, даже и самой Капсы. У нас хорошая торговля, мы поддерживаем наших кочевников из племени чамугади, да и из других племен Массилии. Я хотела продолжить твое дело – помогать стране, делать ее сильной. Но я женщина, и наше общество не понимает моих стремлений и не поддерживает их. Хорошо, что я вновь нашла тебя.

Правительница Чамугади пристально поглядела в глаза Массиниссы, и в ее последних словах, несмотря на их официальную светскую беседу, царевич вдруг почувствовал и женскую тоску, и неугасшую страсть. Вся она была изменившаяся, деловая и строгая, в роскошном одеянии и дорогих украшениях, но вот глаза Сотеры были прежние: любящие, сияющие радостью от встречи. Однако сейчас Массинисса чувствовал перед ней робость. Что он мог предложить Сотере теперь? Конечно, под Гиппон-Регием у него кое-что осталось в двух тайниках, если только их никто не нашел. Но, может, ей нужно что-то другое?

– Мне нужен опытный и известный полководец, за которым пойдут люди! – словно прочитав его мысли, вдруг сказала Сотера. – Сам понимаешь, царевич: если в городе меня еще слушаются, то на поле боя не станут. Хотя я неплохо владею кинжалом. – Женщина засмеялась, но потом серьезно посмотрела на Массиниссу. – Ты поведешь войско Чамугади?

– Против кого?

– Сюда идет Букар с массесильской армией. Судя по тому, что Карфаген не вмешивается, нас решили отдать царю Сифаксу. Массилия больше не нужна пунийцам как отдельное царство. Но мы будем защищаться!

– Тогда я с тобой! – заверил ее царевич.

– Вы устали, отдохните с дороги. Завтра будет очень много дел. Дозоры массесилов уже неподалеку, – сказала женщина и первой покинула зал.

Слегка расстроенный сдержанностью Сотеры, Массинисса последовал за слугой, одетым, как и все здесь, в легкую тунику и плащ с надетым на голову капюшоном. Слуга принес таз, кувшин с водой для вечернего омовения и полотенце. Когда царевич умылся, слуга безмолвно вышел.

Массинисса устроился на ложе и тщетно попытался уснуть, все еще сердясь на Сотеру. И тут слуга в плаще с капюшоном неожиданно вернулся.

– Что случилось? – недовольно поинтересовался царевич.

– Еще не случилось, но сейчас случится, – услышал он из-под капюшона знакомый хрипловатый голос.

Плащ упал на пол, и Массинисса увидел, что к нему приближается обнаженная Сотера. С годами тело ее стало еще привлекательней, чем раньше: округлились тонкие руки, чуть раздались бедра, немного увеличилась грудь. Но главное – это уверенный взгляд женщины, которая знала, зачем она сюда пришла.

Массиниссу словно ветром подхватило с ложа – он вскочил и бросился к ней.

Трудно сказать, сколько они пролежали потом, тяжело дыша, не имея сил даже разговаривать друг с другом. Все было отдано этой жаркой страсти, в которой оба словно старались наверстать то время, что были в разлуке.

Уже под утро Сотера спросила своим приятным, чуть хрипловатым голосом, трогая шрамы от ран на груди и руке Массиниссы:

– У тебя их раньше не было. Это в Испании?

– Нет, уже здесь, дома, возле Цирты. И для меня это еще один повод поквитаться с Букаром.

– Я отдам тебе все, чтобы ты победил его. С тобой пойдут все наши воины и все те люди, которых приведут мои пасынки. Только нам с тобой лучше никому не показывать свою связь. Я сегодня не сдержалась, но на будущее давай пока воздержимся от отношений. Иначе будет много проблем и в городе, и с войском.

– Я понимаю, Сотера! Только после такой ночи мне будет трудно без тебя…

Женщина со вздохом сожаления поднялась с измятого ложа, поцеловала Массиниссу в губы и, накинув плащ, пообещала:

– Мы что-нибудь придумаем…

Сотера уже подходила к дверям своей спальни, когда услышала сзади многозначительное покашливание. Похолодев, она повернулась и увидела всех троих своих пасынков, сыновей Батия, запыленных и уставших. Только глаза их горели ненавистью и ревностью.

– Твое приказание выполнено, правительница! Войско собрано и готовится к походу. Я готов возглавить его. Братья будут помогать мне в сражении, – доложил старший.

– Спасибо всем вам, Бодинкарт, Бодмелькарт, Бомилькарт. Но нашу армию возглавит царевич Массинисса. А вас я попрошу помогать ему.

Бодинкарт вспыхнул:

– Ты доверяешь нашу армию чужаку?! Почему?! Только потому, что переспала с ним?! Думаешь, он так же хорош на поле боя, как и на ложе?!

На шум стали подтягиваться дворцовые слуги, подошли несколько стражников.

– Царевич Массинисса более опытный полководец, чем ты, – твердо сказала Сотера. – Изволь выполнять мою волю! Перед тобой – правительница города!

Бодинкарт чуть склонил голову и, позвав с собой братьев, отправился к выходу из дворца.

Сотера тяжело вздохнула и пошла к себе.

* * *

Полководец Букар, получив приказ выдвигаться к Чамугади, не спешил. Лазутчики донесли ему, что правительница города, женщина по имени Сотера, собирает против него армию. Массесильский полководец хотел в решающей битве одним решительным ударом покончить со всеми, кто был недоволен их вторжением, вместо того чтобы гоняться за отдельными отрядами по всей степи.

В одном дневном переходе от Чамугади он остановил армию и стал ждать войско массилов на удобной для сражения равнине. К ночи подошел противник и расположился на ночлег. Судя по кострам, врагов было тоже немало, но все равно раза в два меньше, чем воинов в армии массесилов.

Ночью Букара разбудили ради важного известия. В другое время он наказал бы нарушителей его покоя, но то, что ему сообщили, подняло Букару настроение, и полководец простил своим ночным гостям нежданный визит.

Массинисса был в приподнятом настроении. Войско, порученное ему Сотерой, пусть еще и не бывало в бою, но выглядело внушительно. Сыновья покойного правителя поглядывали на него с плохо скрываемой ненавистью, но слушались приказов. Он поручил им центр и правый фланг построения, где стояли горожане Чамугади и конные кочевники. Велел братьям, чтобы, как только он начнет атаку, и они переходили в наступление.

Массинисса взял себе самых отчаянных и дерзких челептов. Они хотя и вызвались воевать за хорошие деньги, но, судя по виду, были настоящими сорвиголовами. Массинисса заметил, что противостоящий ему фланг врага намного слабее, и решил атаковать здесь и попробовать быстро смять построение противника. А там уже и массильский центр с остальными воинами должен был подтянуться…

– Когда в бой, царевич? – поинтересовался предводитель челептов по имени Аламас.

Его лицо казалось знакомым царевичу, но он его так и не вспомнил, а воин, видя, что его не узнают, не стал ничего объяснять. Да и не до того сейчас было. Армия массесилов еще не успела как следует выстроиться, и сейчас было самое время атаковать и смешать их ряды.

– Челепты, вперед! – скомандовал царевич и повел отряд в бой.

Они лихо смешали передовую линию, забросали стрелков и пращников врага дротиками и уже стали подбираться к центру построения Букара, который вел себя на удивление спокойно. Большая часть его армии повернулась навстречу отряду царевича, не опасаясь удара со стороны воинов-чамугади. Чуть отвлекшись от рукопашной схватки, Массинисса взглянул туда, где были союзные войска, и увидел, что их воины стоят, держа под уздцы коней и склонив головы перед противником. Они сдавались! Несколько человек бросились было на врага, но сыновья Батия, велевшие всем не сопротивляться, лично убили их бросками дротиков в спины. Челептов стали охватывать с флангов.

Аламас вдруг подскочил к Массиниссе и крикнул:

– Уходи, царевич! Мы проиграли эту битву, но ты еще можешь спасти Массилию, если останешься в живых!

– Я не могу вас бросить! Это позор! – покраснев, ответил Массинисса.

– Позор вон там! – указал Аламас в сторону воинов-чамугади. – Уходи! А челепты отдадут тебе долг, который пообещали царю Гайе. Это ты спас нас тогда, будучи еще юношей! Мы спасем тебя сейчас! Позаботься о наших семьях!

Челепт вернулся в бой и, сражаясь, затянул последнюю песню массилов. Оксинта подхватил под уздцы Эльта и буквально силой вытащил Массиниссу из боя. Они помчались к реке с обрывистыми берегами, слыша, как за спиной звучит последняя песня погибающих в неравном бою челептов. Песня прерывалась вскриками умирающих и постепенно становилась все тише, пока совсем не умолкла.

– О боги! Как же мне стыдно! – приговаривал на ходу царевич, скрипя зубами и смахивая с глаз слезы бессильной злости.

За Массиниссой и Оксинтой бросилась вражеская погоня, которая стала охватывать их широкой дугой, прижимая к реке. И тогда царевич с телохранителем прыгнули вместе с лошадьми в бурлящую глубокую реку. Какое-то время их головы мелькали среди пенной воды. Затем преследователи, ехавшие вдоль реки, потеряли их из виду.

* * *

Сотера ждала вестей в зале заседаний своего дворца и ходила из стороны в сторону. Дворец правителя почему-то словно вымер. Впрочем, она сейчас никого не хотела видеть, кроме Массиниссы, вернувшегося с победой.

В тишине раздались шаги множества людей. «Неужели все закончилось хорошо и они уже возвратились?» – подумала Сотера, узнав голоса пасынков. Однако, когда те вошли в зал, женщина увидела, что их сопровождают воины массесилов. Массиниссы среди них не было.

Трое пасынков со злыми усмешками двинулись к Сотере.

– В общем, так! Мы убедили наших воинов, что нам лучше подчиниться могущественному царю Сифаксу, чем слушаться этого неудачника Массиниссу, – сказал Бодинкарт. – Мне, как старшему, обещана должность правителя Чамугади, Бодмелькарт возглавит наше войско, ну а Бомилькарт займется городской казной: он хорошо считает. А ты, дорогуша, снимай ожерелье правителя, которое получила лишь за то, что спала с нашим отцом, и давай его сюда. А заодно снимай и всю одежду! Мы уговорили наших друзей-массесилов сохранить тебе жизнь с условием, что ты станешь нашей наложницей.

Сотера спросила:

– Что с царевичем?

– Твой трусливый любовник, вместо того чтобы сражаться с честью и погибнуть в бою, убегал от Букара как заяц! Он пытался спастись в реке, но утонул, так что никто не придет тебе на помощь! Давай ожерелье и раздевайся! Я буду первым! Мы с братьями слишком долго ждали этого момента.

Под смешки собравшихся в зале воинов Бодинкарт подошел к Сотере и потянулся к ожерелью. Та, быстро сунув руку за пояс, выхватила кинжал и полоснула им по его горлу. Оба оставшихся пасынка испуганно отшатнулись в сторону.

– Мерзкие предатели! Вы еще пожалеете о том, что сделали! – сказала женщина.

Сотера вонзила кинжал себе в сердце и упала рядом с еще хрипящим Бодинкартом. К нему бросился опомнившийся средний брат, и старший умер прямо на его руках.

– Воины, ко мне! – закричал разъяренный Бодмелькарт. – Раздеть эту женщину, повесить на распятии и установить его на главной площади города! Собрать народ! Объявить им о том, что в городе будет новый правитель!

На главной площади Чамугади постепенно собирались удивленные горожане. Они с ненавистью и презрением смотрели на своих родных, которые стояли в одном строю с отрядами врагов и не смели глядеть им в глаза. По рядам слышались гневные крики, к которым добавился сочувственный плач, когда воины вынесли распятие с телом Сотеры и установили его посреди площади.

Бодмелькарт, украшенный ожерельем правителя, велел унести и похоронить тело брата, а сам взобрался на коня, наблюдая за тем, как городские стражники подгоняют на площадь не спешивших туда жителей города.

– Отныне Чамугади свободен от тирании этой бывшей кухарки! Мой брат отдал свою жизнь за то, чтобы это случилось! – возвестил он. – Теперь я возглавлю город и позабочусь о вас!

В толпе послышался недовольный гул. Из трех сыновей Батия Бодмелькарт был известен лишь болтливостью, особенно о своих удачах на охоте. К тому же никому не понравилось, как он расправился с бывшей правительницей. Пусть Сотерой и не все были довольны, но признавали ее способности. Людей возмущало, что на распятии висел не разбойник, как это было принято у массилов, а обнаженная женщина, которую сейчас разглядывали дети, собравшиеся на площади.

Послышались крики:

– Бодмелькарт! Не позорься! Вели своим людям похоронить Сотеру!

– Зачем такая жестокость?! Ты получил то, что хотел!

– Здесь дети! Постыдись!

Но Бодмелькарт только зло усмехался и, откровенно разглядывая мертвую женщину, гнусно шутил:

– Согласитесь, она ведь хороша! Жаль, что не досталась нам живой – убила себя! Была бы сейчас в таком же виде, только в другом месте!

В толпе послышались угрозы, и шустрые мальчишки, разбежавшиеся по домам, стали возвращаться, что-то пряча под одеждой. Воины Бодмелькарта заволновались, опасаясь бунта, да и немногочисленные массесилы из армии Букара начали отступать поближе к выходу с площади.

В это время сквозь толпу протолкнулся постаревший, слегка сгорбленный Стембан, бывший командир Железной сотни Гайи. Он шел, держа в руках небольшую приставную лестницу, нож и полотнище.

– Остановите его! – велел Бодмелькарт.

Двое воинов, охранявших распятие, преградили ему путь.

Взглянув на них с высоты своего роста (а он был на голову выше обоих парней), старик снисходительно сказал:

– Сынки, вы бы не стояли у меня на пути. Вас таких на меня человек десять понадобится. Меня в свое время учил сражаться легендарный Бодешмун!

При упоминании этого имени воины испуганно отшатнулись и разошлись в стороны.

– То-то, – довольно проговорил Стембан.

Неторопливо подойдя к распятию, он тщательно укрыл тело Сотеры полотнищем и, срезая державшие ее веревки, проговорил:

– Не ладили мы с тобой при жизни, а теперь жалею! Видать, ты была последним приличным правителем нашего города! И умерла как настоящий воин, не даваясь в руки врага! Уважаю!

Горожане, затаив дыхание, слушали это его признание и, соглашаясь, кивали головами.

Старик осторожно снял с распятия тело женщины и направился в сторону городского кладбища. За ним, как по команде, последовали все, кто был на площади, за исключением воинов-чамугади и массесилов.

– Остановитесь! Вам приказывает ваш правитель! – вскричал Бодмелькарт.

Но никто не обратил на него внимания. Люди шли за город, на кладбище, хоронить Сотеру. Кто-то принес лопаты, кто-то – более дорогое покрывало, расшитое золотыми узорами. Новоиспеченный правитель Чамугади растерянно смотрел им вслед.

– Да, вижу, рановато тебе еще управлять этим городом! – раздался у него за спиной голос Букара.

Оказывается, пока все в городе отвлеклись на Стембана и распятие с Сотерой, в город незаметно въехал массесильский полководец со своей охраной. Следом входила и часть его армии. Массесилы во все глаза жадно глядели на богатые дома города.

– Мы же перед битвой договаривались с тобой, что твои войска не войдут в Чамугади! – жалобно проговорил Бодмелькарт. – Только небольшое количество сопровождающих нас воинов!

– Они-то мне и сообщили, что у тебя здесь бунтуют жители! Говорили, что вот-вот вспыхнет восстание! Вот мы и пришли к тебе на помощь. Что же вы такие слабые, мужчины-чамугади? Три брата не смогли справиться с одной женщиной? Ты с целым вооруженным войском не смог заставить безоружных горожан слушать себя?

Букар снял с Бодмелькарта ожерелье правителя и, подержав его в руке, сказал:

– Я подумаю, кому его вручить. А ты, как мы и договаривались перед битвой с твоим старшим братом, возглавь армию из воинов Чамугади и выведи их из города, да подальше. Мне бы не хотелось, чтобы они вмешались, когда мы начнем наводить здесь порядок.

И Букар с охраной направился во дворец.

К Бодмелькарту подошел его младший брат и спросил:

– Что же теперь будет с людьми? Этот Букар не знает жалости!

– Сами виноваты! – зло ответил Бодмелькарт. – Не хотели своего правителя – пусть теперь терпят чужого! Уводим войска за город! Будь что будет!

Воины-чамугади, тревожно озираясь на массесилов, последовали за своими полководцами в степь и, отойдя за холмы, разбили там полевой лагерь. Ближе к ночи их обступили превосходящие силы армии Букара и, разоружив людей Бодмелькарта, выставили сильную охрану.

А тем временем людей, вернувшихся с похорон Сотеры, ждали опустошенные и подожженные дома и пьяные вооруженные воины-массесилы, убивавшие всех мужчин Чамугади без разбора и набрасывавшиеся на женщин, девушек и девочек.

Защищая людей, дольше всех сопротивлялся Стембан, ловко орудуя небольшим ножом, а потом и мечом, отобранным у врага. Бывшего командира Железной сотни смогли убить, только изрешетив его дротиками. И даже после этого напуганные им враги на всякий случай отрубили ему голову. Насадив ее на палку, они носились потом по улицам, освещенным пламенем горевших домов.

* * *

В сенате Карфагена было тревожно. Обычно невозмутимый Магонид, который о самых кровавых делах в мире докладывал всегда относительно спокойно, в этот раз не сдерживал эмоций.

– Уважаемые сенаторы! Мне рассказали такие подробности расправы воинов Букара над горожанами Чамугади, что я не решаюсь их воспроизвести. Скажу одно: все мужское население города было вырезано, все женское – подверглось надругательствам. Массесилы подчистую разорили один из самых богатых городов Массилии. При этом разоруженных воинов, вроде как их союзников, они собираются продать в рабство в Мавретанию. Послушайте! Даже мы, пунийцы, не можем похвалиться такой мстительностью и таким вероломством! А что будет, если массесилы захотят забрать еще и города, которые должны отойти нам? Поговаривают, Букар грозился разорить и захваченную им Цирту! И возможно, не этом он не остановится!

Бисальт Баркид посмотрел на Абдешмуна и поинтересовался:

– Софониба как-то может на это повлиять?

– Я поставлю ей такую задачу. Этот Букар становится слишком влиятельным и опасным игроком в нашей игре.

– Да-а! И это вам не предсказуемый и благородный Массинисса! Он точно погиб, Канми? – уточнил первый суффет.

– Люди из войска Букара говорят, что он бросился в реку и не выплыл. Они прошли вдоль берега довольно далеко.

– Печально… А ведь, будь он на нашей стороне, Массинисса нам очень пригодился бы, когда Сципион высадится в Африке.

– Уважаемый Бисальт, Массинисса был уже не тот прежний везунчик, которого мы знали. Он дважды проиграл Букару: в битве при Цирте и в сражении за Чамугади. Чего же вы от него могли ожидать? – раздраженно сказал Абдешмун. – К тому же поговаривают, что в Испании он уклонялся от битв со Сципионом-младшим. А что, если они сговорились действовать вместе в Африке? Так не лучше ли, что его больше нет?

– Увы, этого мы уже не узнаем, как это ни прискорбно. Я как-то привык к тому, что имя Массиниссы звучит почти на каждом нашем заседании, – усмехнулся Бисальт. – Ну, нет так нет! Давайте решать, что будем делать с городами Чевестой и Челептой? После того что Букар сделал с Чамугади, я думаю, они не будут возражать против размещения наших гарнизонов. Пунические воины будут содержаться за счет городской казны, и налоги эти города теперь будут платить в Карфаген. Причем нужно повысить эти выплаты: необходимо снять с этих массилов жирок, который они накопили за то время, что не платили Цирте.

– Благоразумно ли ослаблять наши силы, отправляя гарнизоны в Массилию, когда у нас на носу высадка войск Сципиона? – засомневался Ганонид.

Его партия тут же подхватила эти сомнения. Голоса в сенате разделились на за и против.

– Хорошо! – прерывая споры, повысил голос Бисальт Баркид. – Будем голосовать!

Не желающих отправлять войска в Чевесту и Челепту оказалось больше.

Первый суффет раздраженно проговорил:

– Ладно! Но когда этот переменчивый Сифакс заберет себе всю Нумидию и вздумает предать нас, не говорите, что я вас не предупреждал!