Пламя не разбирает, кто виноват, а кто прав, – оно губит всех одинаково, кроме тех, кто успел убежать.
Тьма за стенами Черного Крыла медленно отступала, но рассвет еще не спешил. Последние звезды упрямо сияли в предутреннем небе. Мы шли по каменистой тропе вдоль внутреннего двора, и каждый мой шаг отзывался в груди тяжестью, будто я тащила за собой не только лук, но и все, что должно будет случиться.
Рейн шел рядом – молчаливый, невозмутимый, как будто ему предстояло не умирать, а просто сменить рубашку. Мои пальцы сжимали рукоять лука до онемения: я помнила его, но не доверяла себе. Слишком многое зависело от одного выстрела. От одного движения руки. От одного вздоха.
– Пойдем, – сказала я, сворачивая к стрельбищу у башни. – У нас есть время.
Рейн остановился, глядя на меня с легким прищуром.
– Что будем делать? – спросил он, хотя уже знал.
– Тренироваться.
Он не стал спорить. Просто кивнул, будто я предложила выпить чаю.
Оказавшись на стрельбище, в полутьме, разрываемой на части огнями, которые один за другим зажигал Рейн, я почувствовала подступающую к горлу панику. Но задушила ее. У нас не было на это времени.
– Покажи шрам, – сказала я. – Который появился у тебя… в то утро.
Трусиха! «Появился». Как будто сам по себе. Будто не я его оставила.
Рейн начал медленно снимать рубашку. Ткань скользнула с плеч, и я увидела его – старый шрам, искривленный, как молния, блестящий на груди чуть левее сердца. Я провела по нему взглядом, как будто заново переживая тот момент: крик, кровь, падение, тело Рейна на земле, а я – с луком в руках, не в силах понять, что натворила.
– Мы уже сделали это один раз, – спокойно сказал Рейн, будто речь шла о чем-то вроде отправки письма. – Сделаем еще сто раз. На сто второй точно получится.
– За тысячу лет твое чувство юмора не повзрослело ни на день.
– За это ты меня и любишь.
Я фыркнула, но сердце сжалось. Вот опять он смеется, когда все серьезно. И это, пожалуй, единственное, что до сих пор держит меня на ногах.
Я подошла к соломенному манекену – мишени, давно стоявшей здесь, покрытой дырами от старых стрел. Прикрепила на нее кусок черной ткани, обозначив сердце. Рейн, заправив рубашку, отмерил шагами расстояние будущего выстрела.
Такое же, как в Кровавое утро. Далеко. И одновременно – слишком близко.
Я приняла стойку. Достала из колчана стрелу с посеребренным наконечником. Она казалась тяжелой, отлитой из металла целиком.
Первый выстрел – провал. Стрела ушла в сторону, врезалась в стену башни. Я застонала и швырнула лук на землю.
– Я не могу! Я не сделаю это снова! Что, если я убью тебя по-настоящему? Что, если рука дрогнет? Что, если…
Рейн подошел, поднял лук, вложил мне в руки и накрыл их своими.
– Дыши. Не торопись. Отпускай тетиву на выдохе. И не думай, что стреляешь в меня. Думай, что спасаешь.
Я закрыла глаза. Вдох. Выдох.
Второй выстрел – мимо, но уже ближе.
Третий – в мишень, но выше.
Четвертый – в ткань, но не в центр.
– Хорошо, – сказал Рейн. – Ты уже не промахиваешься мимо мишени. Это прогресс.
– Издеваешься?
– Нет. Горжусь.
Я улыбнулась, хотя глаза щипало от слез. Заново натянула тетиву. Вдох. Выдох. Пальцы уже не дрожали. Локоть – ровно. Взгляд – на цель.
Не на Рейна. Не он был целью этого выстрела.
Свобода. Жизнь.
Я отпустила тетиву. Стрела вонзилась точно в ткань, в отметку. В тот самый шрам.
Рейн кивнул.
– Еще раз.
Я достала очередную стрелу. Натянула. Замерла. Стих даже треск огня.
Выстрел.
Стрела влетела в мишень – и расщепила первую по всей длине, как будто время раздвоилось и прошлое слилось с настоящим.
Я опустила лук. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу.
Рейн подошел, обнял меня за плечи. Я прижалась к его груди – широкой, теплой и отмеченной шрамом.
– Ты сможешь, – прошептал мой муж. – Ты уже смогла.
Мы стояли так, пока небо на востоке не начало розоветь. Звезды погасли одна за другой. Первые лучи солнца коснулись верхушек башен, и мир затаил дыхание – перед моим выстрелом, перед последним взмахом Черного Крыла.
Где-то над вражеским лагерем закричал дракон.