Став императором по воле армии, Максимин сообщил об этом сенату, и тот покорно даровал ему все полагавшиеся при этом полномочия и почести.[5] На первый взгляд казалось, что ничего чрезвычайного не произошло, но в действительности значение этого события было очень велико. Убийство Александра Севера и провозглашение императором Максимина стало результатом не дворцового переворота или бунта преторианцев, а мятежа полевой армии, причем кандидатуру нового главы государства выдвинули сами солдаты. После окончания гражданских войн, приведших к гибели республики, только один раз, в самом начале 69 г., воины стали инициаторами выдвижения своего командующего в качестве претендента на трон. Правда, при Коммоде британские легионы пытались навязать Империи своего кандидата, но это событие осталось лишь локальным эпизодом, не имевшим никаких политических последствий. В гражданской войне 193–197 гг. легионы оставались лишь орудиями своих честолюбивых генералов. Теперь же именно воля солдат привела Максимина к трону, и желание армии иметь его императором заставило и сенат признать его. Все это означало, что начинается новый период римской истории, характернейшей чертой которого становится важная роль легионеров.
Любопытна фигура нового императора. Он не был сенатором, и во второй раз в римской истории принцепсом стал всадник. Как и в случае с Макрином, это было исключением. Как и Пертинакс, Максимин вышел из низов, но он был еще и варваром. Его родителями были фракийцы (отсюда и прозвище, под которым он известен в истории, — Фракиец), а по другим данным, гот и аланка. Свою карьеру он начал рядовым воином и всю жизнь провел в армии, сохранив типично солдатские привычки, к тому же он был груб и необразован. Покровительство Северов, начиная с основателя династии, облегчило ему карьеру. Но в принципе возможной она стала в результате военной реформы Септимия Севера. Перед нами первый император, вышедший из рядовых солдат. И этот факт означает, что к власти в Империи начинают приходить новые силы.
Первой целью нового императора стали подготовка, а затем активная военная кампания против германцев. Это было вызвано рядом причин. Военная доблесть всегда занимала высшую ступень в системе римских ценностей. Естественно, что такое представление в наибольшей степени укоренилось в армии. И Максимин, почти всю свою сознательную жизнь проведший в вооруженных силах, не мог не разделять его. Мятеж явился реакцией на «соглашательство» Александра Севера. И теперь новый император должен был военной активностью наглядно продемонстрировать свою противоположность мягкому и изнеженному предшественнику. Наконец, была еще одна важная причина. Хотя в первый момент Максимина признала вся армия, а он постарался еще более привязать к себе солдат удвоением им жалованья и другими привилегиями, в действительности далеко не все воины были довольны свершившимся переворотом. И война, требовавшая максимальной концентрации сил и особенно жестокой дисциплины, была лучшим средством сплотить всю армию вокруг императора.
Закончив приготовления к воине, начатые его предшественником, Максимин перешел Рейн и двинулся внутрь Германии. Он лично участвовал в боях и с риском для жизни вдохновлял своих воинов. Особенно упорным и чрезвычайно опасным было сражение, развернувшееся в глубоком болоте, когда только смелость Максимина спасла положение и позволила римлянам одержать решительную победу. Император столь гордился ею, что направил сенату не только отчет о ней, но и специально нарисованные большие картины, изображавшие подвиги и его самого, и его воинов. В честь победы были отчеканены монеты с гордой надписью VICTORIA GERMANICA и триумфальным портретом Максимина. Несколько позже сенат присвоил ему почетный титул Германского Величайшего.
Одержав победу над аламанами и обезопасив этим рейнскую границу, Максимин, не заезжая в Рим, осенью или в самом конце лета 236 г. перенес центр своего внимания на Дунай. И на дунайском фронте император одержал ряд побед, видимо, и вдохновивших его на составление плана полного подчинения Германии вплоть до Океана, т. е. Балтийского моря. В римском общественном мнении, особенно в армейской среде, никогда не исчезала мысль об установлении власти Рима над всем миром. И первым этапом дальнейшего расширения римского господства представлялось подчинение Германии. Вероятно, во время войны против аламанов Максимин убедился, что природные условия непосредственно за Рейном создают слишком много препятствий для успешного похода, и решил, что удар с юга будет более эффективным. К тому же он сам происходил из этих мест и вполне мог знать природные особенности, по крайней мере, ближайших к Дунаю территорий. Римская армия была уже не в состоянии одновременно вести войну на нескольких фронтах, и, будучи профессиональным военным, Максимин это понимал, поэтому он сосредоточил все свое внимание на германской кампании, совершенно не обращая внимания на начало нового давления персов на восточную границу Империи, что еще больше вдохновляло персидского царя, захватившего ряд римских владений в Месопотамии.
Интересы Максимина лежали исключительно в военной плоскости. Всю Империю он рассматривал лишь как тыл действующей армии. Это определило и его отношения с сенатом.
После убийства Александра Максимин разогнал находившийся при нем сенаторский совет, приказал сенаторам осудить память убитого императора, что те и сделали (может быть, одновременно с официальным признанием Максимина), и сразу же начал чеканить свои монеты с легендой MARTI PACIFERO, явно ставя себя под покровительство воинственного бога и, по-видимому, намекая на готовившийся поход, который должен был принести окончательный мир. В то же время никаких радикальных перестановок в руководстве государством он не произвел. У власти оставались практически те же (или почти те же) люди, что и при Александре. И сенаторы, и всадники (может быть, за немногими исключениями) спокойно продолжали свою карьеру. И это естественно. Новый император явно не имел в своем распоряжении кадров, которыми он мог бы заменить людей, занимавших высокие посты. Максимин казнил многих слуг Александра, подозревая, что они горюют о смерти своего хозяина,[6] но о казнях сенаторских советников нет ни слова. Не произвел он и никакой «чистки» сената. После своих блестящих побед в Германии он направил в Рим отчеты о своих успехах. Один был предназначен сенату, другой — народу. Прославив свои победы в Германии легендой VICTORIA GERMANICA на монетах, титул Germanicus maximus он принял только позже, дождавшись соответствующего решения сената. Максимин всячески стремился подчеркнуть свое уважение к последнему и нежелание рвать с римской традицией. В том же направлении шло и обручение его сына Максима с правнучкой Каракаллы Юнией Фадиллой.
Однако, хотя сенат раболепно признал нового принцепса и официально осудил память прежнего, отношение многих сенаторов к новому властителю было далеко не однозначным. С подозрительностью и даже ненавистью они относились к фракийцу, грубому солдату, даже до конца не овладевшему латынью, самим своим внешним видом вызывавшему страх. Уже в скором времени возник первый заговор, возглавляемый бывшим консулом Г. Петронием Магном. В нем приняла участие значительная часть армии, что для Максимина было особенно опасным. Заговор был раскрыт, и виновные, включая самого Магна, казнены без всякой пощады. Но затем возник второй заговор, завершившийся открытым мятежом осроенских стрелков, провозгласивших императором Тита (или Тиция) Квартина. Однако руководители мятежа не получили в армии той поддержки, на которую рассчитывали, и один из них — некий Македон — убил Квартина и Преподнес его голову Максимину. Но это ему не помогло — он был казнен.
Заговоры показали, что армия не была единым организмом. Александр Север, видимо, еще пользовался значительным авторитетом у части солдат и офицеров, особенно у выходцев с Востока, и это могли использовать противники Максимина. И он это понял. Характерна его реакция на мятеж осроенцев и узурпацию Квартина. После раскрытия заговора Магна репрессии были масштабными. И совершенно иначе император поступил после, казалось бы, гораздо более опасного открытого мятежа. Известно только о двух жертвах — Квартин, которого убил и не Максимин, а бывший друг узурпатора Македон, и тот же Македон, казненный за двойное предательство. Не был даже распущен отряд осроенских лучников, поднявший мятеж. Пройдя все ступени военной службы, от рядового воина до главнокомандующего, Максимин хорошо знал армию и ее психологию. Вторично столкнувшись с опасностью, исходившей от собственных воинов, он на этот раз предпочел их не раздражать, а привлечь относительной мягкостью. На это явно были рассчитаны монеты с легендами FIDES MILITUM и SALUS AUGUSTI и изображением императора между воинскими штандартами. На медальоне, выпущенном в честь победы над германцами, изображен не только император, поражающий врага, но и солдат, идущий за своим полководцем, что должно было подчеркнуть тесную связь Максимина с армией. Он всячески давал понять, что никаких разногласий в армии нет и все воины верят в императора и сплочены вокруг него.
Другой, наряду с войной, важной задачей Максимина было, естественно, укрепление своей власти и создание новой династии, наподобие северовской. Поскольку военная обстановка требовала постоянного его пребывания в армии, ему был необходим полномочный представитель в столице. Им должен был стать префект претория. Согласно конституции, изданной Максимином в августе 235 г., префект претория становился первым должностным лицом в случае отсутствия императора, и его решения приравнивались к императорским.[7] Как профессиональный военный, до конца проникнувшийся военной психологией, Максимин и внутреннюю политику хотел строить по армейскому образцу — со строгой дисциплиной и незыблемой иерархией. Широкие полномочия, данные командиру преторианцев, по его замыслу, по-видимому, должны были обеспечить желаемый военный порядок, по крайней мере, в столице.
Не менее, а в перспективе и более важным делом было обеспечить наследование власти. В начале 236 г. его сын Максим был провозглашен цезарем. Юный цезарь не только стал princes iuventutis, но и получил те же почетные титулы, что и его отец, — Германский, Дакийский, Сарматский. Может быть, тогда состоялось и обручение наследника со знатной Юнией Фадиллой. Явно по приказу Максимина портретам его сына были приданы «классические» черты, столь отличающиеся от его собственных. Это, по мысли императора, должно было помочь его наследнику стать частью римского высшего общества. Приблизительно тогда же или немногим позже была обожествлена умершая к тому времени жена Макимина Цецилия Паулина. Эти акты должны были не только укрепить его власть, но и обосновать создание им новой династии, обладавшей теми же чертами легитимности, что и свергнутая династия Северов. И каково бы ни было действительное отношение сенаторов к Максимину и его семье, сенат покорно принял соответствующие постановления.
Целью Римской империи было, по мнению Максимина, обеспечить армию всем необходимым, и прежде всего деньгами. Однако регулярных налогов для этого явно не хватало, и император перешел к давно испробованному способу — конфискации имущества под любым предлогом. В этой ситуации вовсю разгулялись доносчики. Натура Максимина, воспитанного в правилах строгой военной дисциплины и стремившегося распространить их на все общество, и неизбежный в таких условиях произвол местных властей еще более ухудшали положение. Главные удары обрушились, естественно, на более богатых. Эти меры нанесли некоторый удар по высшим классам, в том числе по муниципальной аристократии. Однако при всем старании правительства и его агентов на местах, как и активности доносчиков, этот резервуар пополнения средств не был неисчерпаемым. И Максимин перешел к конфискации городского и храмового имущества, в том числе тех денег, которые были предназначены для благодеяний и раздач, а также представлений и празднеств. Это задевало интересы гораздо более широких кругов, и уже весь народ стал выражать недовольство.
Может быть, в этом русле надо рассматривать и меры, принятые Максимином против христиан. Не имевшие поддержки в широких Кругах общества, они были наиболее удобной и безопасной мишенью конфискаций. Сообщение о грабеже храмов вполне могло относиться и к христианским святилищам. Надо иметь в виду еще одно обстоятельство. Римская религия всегда была тесно связана с государством. Христианские же общины существовали отдельно, что всегда вызывало подозрения римских властей. А Максимин с его железной дисциплиной тем более не желал терпеть наличие каких-либо организаций, не совпадавших с традиционными порядками. Хотя гонения императора были довольно жестокими, но они едва ли превосходили репрессии, направленные им против других кругов населения, языческих храмов и городов.
Жесткая фискальная политика Максимина практически лишила его какой-либо социальной поддержки. Сенат покорно принимал все, что диктовал ему император, но многие сенаторы в глубине души ненавидели и презирали варвара, добравшегося до трона. Попытки Максимина войти в аристократическую среду через посредство своего сына если и имели успех, то очень незначительный. Знаки внимания к сенату воспринимались многими сенаторами как должное, но не меняли их отрицательного отношения к выскочке. Города испытывали всю тяжесть налогов и конфискаций, а переход власти от преследований отдельных богачей к реквизициям городского и храмового имущества, в том числе предназначенного для празднеств и раздач, озлобил широкие круги городского населения. Максимин, концентрировавший все свои усилия в основном на войне, не мог и не желал проводить старую, идущую еще с Августа политику «хлеба и зрелищ». В этих условиях только армия и имперский бюрократический аппарат оставались его опорой. Но и в армии он стал менее популярен. Все это в большой мере определило слабость и недолговечность правления Максимилиана.
В начале весны 238 г. вспыхнуло восстание в Африке. Его инициаторами были молодые люди из знатных ливийцев, недовольные произволом императорского прокуратора. Коллегия «молодежи» дала организационную форму выступлению. Под руководством знатных предводителей коллегии ее рядовые члены подняли восстание, его активно поддержало и остальное население провинции. В разных местах с милевых столбов стирались имена Максимина и его сына. К восстанию, кажется, примкнул и нумидийский город Зараи, являвшийся значительным торговым центром и, как и города Проконсульской Африки, особенно страдавший от фискального гнета Максимина. Восставшие провозгласили императором проконсула Африки Гордиана.
М. Антоний Гордиан Семпрониан принадлежал к сенаторской аристократии. Семья Гордианов была тесно связана с греко-римской культурой. Гордиан получил неплохое образование и в молодости писал стихи. Он был женат на Фабии Орестилле, правнучке Антонина Пия. Таким образом, в нем могли видеть фигуру, которая символизировала не только знатность и высокую культуру в противоположность вышедшему из варварских низов грубому солдату Максимину, но символ «доброго старого времени», так не похожего на суровое настоящее.
Карьера Гордиана была долгой и для сенатора обычной. В частности, он был консулом-суффектом и в 237 г. или несколько раньше занял пост проконсула Африки. К моменту восстания ему было уже 80 лет, и он сделал своим соправителем с титулом августа своего почти 50-летнего сына Гордиана II, находившегося при нем в качестве легата.
Новый император направил послание в Рим, где сенат с воодушевлением провозгласил его и сына новыми августами. А чтобы закрепить власть за новой династией, резко противопоставленной Максимину и его сыну, малолетний внук Гордиана назначается претором, а в будущем ему обещается пост консула. Максимин и его сын официально были лишены власти и объявлены «врагами народа», зато убитый по его приказу Александр Север был обожествлен.
Максимин и его сын в это время во главе армии стояли на Дунае. Провозглашенные императорами Гордианы находились в Африке и не имели никаких личных представителей в столице, кроме тех, с кем были переданы послания сенату и народу. Префект Города Сабин колебался. Назначенный Максимином префект претория был убит. В ходе последующих народных волнений, вызванных известием о провозглашении новых августов, были убиты также префект Рима Сабин и различные управляющие и судьи. В результате власть в Риме, где не оказалось никаких высших чинов императорской бюрократии, фактически полностью оказалась в руках сената. Пожалуй, впервые за многие десятилетия он на деле стал верховным правительственным органом.
Сенат направил копии своего послания и самому Максимину, и наместникам провинций. Однако большинство провинций западной части Империи остались верными Максимину, в то время как восточная часть в большей степени выступила на стороне сената, его поддержала и Италия. Но и в среде сенаторов не было единодушия. Галльские и испанские сенаторы, игравшие значительную роль в конце I и, может быть, начале II в., явно были оттеснены выходцами с Юга и Востока. Это, разумеется, не могло не вызвать некоторого недовольства среди представителей Запада. К тому же многие наместники не могли не понимать, что расстановка сил на самом деле не очень благоприятна для сената, в распоряжении которого реальной боеспособной армии не было. А то, что Максимин не смирится со своим свержением, было совершенно ясно.
Развитие событий подтверждало опасения колебавшихся. Легат Нумидии Капеллиан решительно выступил против Гордианов. Не исключено, что он подготавливал плацдарм и для возможного провозглашения себя самого императором в случае гибели Максимина. Силы были явно неравны. В распоряжении Капеллиана находился III Августов легион, в то время как Гордианы могли рассчитывать лишь на нерегулярные части и только что набранное ополчение. Армия Гордиана потерпела неудачу. Гордиан II погиб, а его отец, узнав о поражении и гибели сына, повесился. Знаком победы Капеллиана стало восстановление имен Максимина и его сына на некоторых миллиариях.
Поражение и гибель Гордианов, признанных сенатом и, следовательно, единственных законных императоров, повергли сенаторов в шок и создали юридический и властный вакуум. Заполнить его надо было как можно быстрее, ибо неясно было, как в такой ситуации поведут себя и наместники, и провинциальные армии.
Сразу же после признания Гордианов сенат избрал комиссию двадцати, в задачу которой входила мобилизация всех ресурсов для организации отпора официально свергнутому, но в реальности располагавшему значительной военной силой Максимину. В ней были и члены старой знати, и «новые люди», недавно вошедшие в сенат, люди, имевшие солидный военный опыт, и гражданские деятели, и даже выходцы из имперского бюрократического аппарата, наконец, представители и Италии, и тех провинций, которые поддержали Гордианов. Включение в состав комиссии известного и опытного юриста должно было обеспечить «юридическую чистоту» ее действий. Такой состав делал ее полномочным органом сената, таким образом подтверждавшего и пытавшегося на деле реализовать свое положение высшей инстанции государства.
Пока в Империи официально были признанные сенатом императоры, даже если они находились далеко от столицы, правительственные полномочия вполне могли осуществлять имевшиеся в Риме власти. Но исчезновение законных принцепсов заставило сенат сделать нетривиальные шаги. Внутри него были различные группировки, и либо на согласование различных интересов, либо на победу одних групп сенаторов над другими требовалось некоторое время, поэтому решено было пока осуществлять власть поочередно. Долго, однако, так продолжаться не могло. Достичь полного согласия явно не удалось, и было выдвинуто несколько кандидатов на пост новых принцепсов. Победу одержали группировки, ориентировавшиеся на Пупиена и Бальбина. Эти люди и были избраны большинством голосов.
Само по себе существование двух равноправных императоров не было новшеством для Рима, но в каждом из таких случаев речь шла о близких родственниках (даже Марк Аврелий и Люций Вер официально считались братьями). И если исключить случай Каракаллы и Геты, то во всех остальных дуализм власти был чисто формальным. Теперь же впервые на троне оказывались два действительно равноправных августа, не являвшихся ни фактически, ни формально родственниками. Их равноправие было подчеркнуто тем, что впервые достоинство верховного понтифика было разделено между обоими императорами. Все это было новым явлением в конституционной истории принципата. Оно в большой степени воплощало политический идеал тогдашней аристократии. Сенат (по крайней мере, его большинство) хотел видеть политическое устройство Римской империи таким, в котором два императора, уравновешивая, как когда-то консулы, друг друга, правили бы наподобие магистратов республики, в то время как высшая власть принадлежала бы сенату и народу Однако удовлетворить все сенаторские группировки выбор Пупиена и Бальбина, как и программа нового правительства, по-видимому, все же не смогли. Явно обделенными почувствовали себя люди, близкие к Гордианам. И они сыграли на недовольстве народа. Римская толпа издавна была настроена монархически. И хотя о восстановлении республики речи не было, резкое возвышение сената и связанные с этим республиканские аллюзии ей не нравились. К тому же римляне ненавидели лично Пупиена. В свое время он был префектом Города и в этом качестве проявлял такую решительность и твердость, что это вызывало недовольство значительной части толпы.
Агитация недовольных сторонников покойных Гордианов сделала свое дело.
Еще не успело завершиться заседание сената, избравшее новых императоров, как в Риме вспыхнул бунт, направленный против них. Толпа потребовала, чтобы власть сохранилась в доме Гордиана. Новоизбранные августы, не сумев прорваться на Капитолий, пошли на хитрость и назвали своим соправителем племянника Гордиана II, тоже Гордиана, который к тому времени уже официально был претором и будущим консулом. Кандидатуру малолетнего Гордиана выдвинули народ и воины. Ему было всего то ли 13, то ли даже 11 лет, так что ничем себя проявить он не мог. Да и о том, почему и воины, и народ так возлюбили дом Гордианов, неизвестно, поэтому наиболее вероятно, что народ и часть находившихся в Риме солдат, недовольные столь резким усилением власти сената и видя в новых императорах его ставленников, поддались на агитацию сторонников Гордиана и выдвинули кандидатуру ребенка, рассчитывая в значительной степени на династические чувства, имевшиеся у народа и воинов.[8]
В Риме начались волнения. Часть ветеранов и всадническая молодежь поддержали Пупиена и Бальбина, но сил у них явно было недостаточно. И только что избранным императорам и большинству сенаторов пришлось пойти еще на один компромисс. Они согласились объявить Гордиана III цезарем. Попытка создания квазиреспубликанской диархии провалилась. Тот факт, что толпа сумела навязать сенату и новым августам своего кандидата, говорит о слабости сената. Принцип выборности императоров, что означало в какой-то степени возвращение к республиканской практике, не был принят римским народом, а у сената и его избранников не было сил навязать его. Признание юного Гордиана цезарем открывало в будущем перспективу превращения его в полноправного августа. И это давало возможность появления в Риме династии, частично восходящей к Антонинам и противопоставленной той, которую хотел создать Максимин, провозглашая своего сына Максима цезарем.
Реальная власть сосредоточилась в руках Пупиена и Бальбина. И они энергично принялись за дело. Все предыдущие годы почти постоянно росла инфляция. Это не только снижало уровень жизни, но и мешало полноценной подготовке к войне. Новые императоры, пытаясь выйти из этого положения, восстановили введенный в свое время Каракаллой серебряный антониан, весивший полтора денария. Вскоре в Риме вспыхнули новые волнения, приведшие к кровавым уличным боям, пожарам и грабежам. Пупиен в это время уже уехал в Равенну для организации отпора Максимину, а оставшийся в Риме Бальбин справиться с беспорядками не смог. Ситуация явно вышла из-под контроля сената и его императора. Лишь после гибели многих граждан, грандиозного пожара и грабежей волнения успокоились сами собой, но напряжение осталось.
И все же главной задачей нового правительства было отражение наступления Максимина, уже вторгшегося в Италию. Меры для этого были приняты, возможно, вскоре после признания Гордианов. Когда армия Максимина подошла к Аквилее, город был уже хорошо подготовлен к возможной осаде, что было сделано двумя бывшими консулами Криспином и Менофилом, избранными сенатом. Оба они были членами комиссии двадцати. В это же время для организации сопротивления «врагам народа», т. е. Максимину и его сыну, в Транспадану был послан преторий Л. Фабий Анниан, сотрудничавший с этой комиссией, и его резиденцией был Медиолан. Еще одним опорным пунктом сенаторской армии была Равенна, что явно привело и к переходу на сторону сената равеннского флота. Именно там стал собирать свою армию Пупиен. Тот факт, что Италия в целом выступила против Максимина, оказал влияние на ту часть армии, которая была связана с этой страной. Речь прежде всего шла о II Парфянском легионе, со времени победы Септимия Севера в гражданской войне расквартированным недалеко от Рима. Аквилея оказала Максимину упорное сопротивление. Воины II Парфянского легиона убили и Максимина, и его сына, и всех тех, кто входил в его окружение.
Пупиен вернулся в Рим вместе с верными ему германцами, фактически являвшимися его гвардией, а также с преторианцами и частью армии, в свое время бывшей под командованием Бальбина. Из них и был сформирован римский гарнизон. В известной степени такой его состав отражал соотношение сил на вершине власти. И Бальбин, и Пупиен, по существу, обладали каждый своей вооруженной опорой, в то время как наличие преторианцев должно было уравновесить силы двух императоров. Пропаганда подчеркивала их взаимное согласие, но на деле после исчезновения общего врага его между принцепсами не было. Каждый стремился к единовластию и подозревал другого в интригах. Сенат мог бы в таком случае играть роль арбитра, но для этого у него не было сил.
Преторианцы были недовольны обоими августами. Возвращение к практике двух равноправных глав государства, напоминавшей практику республики, им совершенно не нравилось. К тому же возвышение германской гвардии Пупиена наносило ущерб их привилегированному положению. В результате в начале августа того же года они подняли мятеж. Пупиен и Бальбин были убиты, а Гордиан провозглашен августом. Преторианцы выступили против Пупиена и Бальбина именно как ставленников сената. Возможно, по требованию преторианцев память свергнутых и убитых императоров была официально предана забвению. Правление избранных сенатом императоров продолжалось всего 99 дней. С их гибелью потерпел сокрушительное поражение сенат. Попытка восстановить прежнюю власть в новых условиях оказалась утопией. После этих событий сенат как корпорация сохраняется, но его значение как органа реальной власти резко уменьшается.
Эти события в значительной степени уникальны в истории Римской империи. Это единственный случай, когда император был провозглашен не войсками, а гражданским населением и признан как законный принцепс в Риме. И горожане принимали во всем этом деятельное участие. Разумеется, за выступлениями плебса стояли те или иные политические группировки, но это противостояние делало императора относительно автономным. В то же время исход этих событий показал, что фактически ни народ, ни сенат долговременного влияния на политическую жизнь государства оказать уже не могли.
После убийства Пупиена и Бальбина Гордиан III стал августом. Ни о каком коллегиальном правлении речи теперь официально не было. Новому августу в тот момент было, по-видимому, всего лишь 13 лет, а значит, править он, разумеется, не мог. Власть оказалась в руках небольшой группы сенаторов, занявших высшие посты в государстве. Так, коллегой самого Гордиана по ординарному консульству 239 г. стал Маний Ацилий Авиола, который, видимо, принадлежал к старинному знатному роду Ацилиев Глабрионов и играл важную роль в борьбе с Максимином. Ординарными консулами следующего года были Г. Октавий Аппий Суетрий Сабин и Л. Рагоний Венуст. Сабин был сделан сенатором Септимием Севером, гак что он принадлежал к группе северовской знати, имевшей довольно сильные позиции в сенате, а род Рагониев был сенаторским уже по крайней мере с середины 11 в. В 241 г. консулом снова стал император, а его коллегой являлся Клодий Помпеян, занимавший в 239 г. пост претора. Конечно, круг фактически управлявших государством лиц был шире, чем это ограниченное число ординарных консулов, но приведенные имена показывают, что представители сенаторской аристократии попытались и после неудачи установления сенатского правления сохранить власть, хотя она явно перешла к другой группировке.
Первой важнейшей задачей нового правительства было установление контроля над провинциями и армией. Бывший член комиссии двадцати Руфиниан стал проконсулом Африки. Капеллиан, возможно, пытался оказать сопротивление, но потерпел поражение и, по-видимому, был казнен. Ставший виновником гибели Гордианов III Августов легион был распущен, и его воины были распределены по различным частям на Рейне и Дунае. Другой бывший член этой комиссии, Туллий Менофил, стал легатом Нижней Мезии. Прекращение Максимином подготовки к задунайскому походу было воспринято варварами как знак уступки и ослабления Империи, а внутренние раздоры, о которых они не могли не знать, предоставляли противникам удобную возможность вторжения на имперскую территорию.
Во время правления Пупиена и Бальбина готы перешли Дунай. Наместник Нижней Мезии, заняв промаксиминовскую позицию, в этих условиях, видимо, не решался использовать имевшиеся у него силы для отпора варварам, разорившим Истрию. Сил в распоряжении Менофила, вероятно, тоже было не так много, и он был вынужден маневрировать. Его дипломатия достигла успеха. Он заплатил готам деньги, и они покинули территорию Империи. На Дунае на какое-то время установилось спокойствие.
Третий бывший член комиссии двадцати Рутилий Пудент Криспин был направлен в Тарраконскую Испанию. Наместник этой провинции Деций не только отказался признать Максимина и его сына «врагами народа», но и активно готовился к обороне своей провинции от возможного нападения сенатских сил. Естественно, что сохранить Деция во главе провинции новое правительство не могло. Видимо, оно опасалось, что Деций, гак активно себя проявивший, мог, как и Капеллиан, оказать сопротивление. Однако, учитывая сложившуюся ситуацию, Деций явно решил мирно отказаться от своих полномочий и, в отличие от Канеллиана, сохранил себе жизнь.
Л. Домиций Галликан Папиниан, сыгравший значительную роль во время беспорядков в столице и своими действиями в огромной степени способствовавший провозглашению цезарем Гордиана, был, вероятно, назначен легатом Далмации. В этой провинции не было легионов, но она находилась на противоположном от Италии побережье Адриатического моря и поэтому имела огромное стратегическое значение.
Новое правительство сменило (может быть, не сразу) и многих других легатов. Смена произошла и в провинциях, управляемых всадниками. Особенно важны были для правительства две Мавретании. В условиях, может быть, сопротивления Капеллиана и роспуска III Августова легиона обеспечить стабильность в североафриканском регионе было жизненно необходимо. И президом Цезарейской Мавретании был назначен Фальтоний Реституциан, а прокуратором вместо легата (procurator pro legato) Тингитанской Мавретании — М. Ульпий Виктор.
Смена командующих стала только одним шагом в деле восстановления полного контроля над армией. Правительство приняло также ряд других мер. Так, от имени императора давалось прощение дезертирам, отсутствовавшим в войсках до семи лет, но при этом подчеркивалось, что это время в срок службы не засчитывается и деньги за него не платятся. В другом рескрипте говорится, что солдат, уволенный по болезни, не может вернуться в строй, если только факт его излечения не установлен врачом и не утвержден судьей. Наконец, отмечается, что совершение солдатом воинского преступления кладет пятно на его репутацию и после отставки. Характерен срок в семь лет. Он явно отсчитывается от времени до начала волнений в армии, когда рейнские и дунайские воины практически заставили Александра Севера из-за вторжений германцев прекратить персидский поход и сосредоточиться на отражении опасности с их стороны. Правительство Гордиана, таким образом, давало частичную амнистию солдатам за время волнений и беспорядков, но, с другой стороны, укрепляло дисциплину и сводило к минимуму не только дезертирство, но и симуляцию болезней и инвалидности. Пыталось оно и ограничить влияние армии на гражданскую жизнь, возвращая ее к своему основному делу — войне и подготовке к ней. Таким образом, новая правящая группировка смогла относительно быстро взять под свой контроль как центральную власть, так и провинции, и армию.
Правительство Гордиана приняло много самых разных мер в различных областях. За время его правления было издано огромное количество эдиктов, рескриптов и других правительственных актов. Правительство стремилось ликвидировать доносы, особенно раздражавшие как римскую знать, так и муниципальную аристократию, ограничить произвол солдат и прокураторов, урегулировать отношения между патронами и клиентами, навести порядок в наследственном праве.
Важна была и идеологическая составляющая всей правительственной деятельности. С одной стороны, всячески подчеркивалось наступление новой эпохи, начавшейся с приходом к власти Гордиана III. Уже в сентябре 238 г., вскоре после того, как он стал августом, в рескрипте говорилось о «пути моего времени». 1 января 239 г. отмечалось наступление «нового века», отмеченного в первую очередь милосердием (indulgentia) нового императора. С другой стороны, всячески подчеркивался континуитет императорской власти. «Тирания» Максимина, правление двух равноправных императоров, гражданская война — все это должно было выглядеть как печальный эпизод, уклонение в сторону от магистрального пути Империи; ликвидировав это недоразумение, государство возвращается на старый путь. Юный император, отказавшись ввести в свою номенклатуру имена отца, подчеркивал свою связь с дедом и дядей, основывая законность своей власти в первую очередь на династическом праве наследования. Два первых Гордиана были обожествлены. Излюбленными правителями были для сенаторской аристократии Антонины. Но то, что руководство новым правительством принадлежало преимущественно северовской знати, сказалось и на отношении к Северам. Правда, в основном это относилось к последнему Северу — Александру. Но и другие Северы пользовались почтением.
Контроль над армией, поддержка городов, прекрасные отношения с сенатом, с одной стороны, появление благодарственных надписей в честь юного императора, с другой, — все это создавало впечатление возвращения к «золотому веку Антонинов». Однако это было только иллюзией. В условиях непрекращавшегося экономического кризиса попытки правительства смягчить налоговое бремя, лежавшее на населении, особенно на городах, вели только к росту денежного дефицита. Выходом из него стало увеличение выпуска монеты ухудшенного качества. За время правления Гордиана аурей девальвировался на 20 %, а антониан — на 5,5 %. Это не помогло, и правительство было вынуждено сокращать расходы. Резко замедлилось строительство. Обострялась ситуация на границах. Германцы возобновили давление на Рейв и Дунай, а на Востоке росла угроза со стороны персов.
Первой ласточкой нового обострения обстановки внутри империи стал мятеж Сабиниана в Африке. Провинция, которая могла считаться спокойной и верной (особенно учитывая, что она в свое время провозгласила императором деда правившего ныне принцепса), выступила против правительства. Центром мятежа был Карфаген.
Это свидетельствует о сохранении в провинции недовольства центральным правительством. Думается, что оно связано с угрозой варварских вторжений. После роспуска III Августова легиона значительных сил в Африке не осталось. Правительство намеревалось компенсировать уход мобильных сил за счет создания сети отдельных castella, образовавших Триполитанский лимес. В далекой исторической перспективе такой переход к расквартированию стабильных пограничных сил был оправдан, но в данный момент его было явно недостаточно, тем более что эти castella пока еще были мало связаны друг с другом. Берберы, воспользовавшись уходом легиона, начали все чаще вторгаться на территорию римских провинций. Прокуратор Тингитанской Мавретании М. Ульпий Виктор сумел каким-то образом договориться с предводителем берберского племени бакватов, но этого явно было мало для обеспечения безопасности Северной Африки. Провинция Африка, особенно богатая и потому наиболее чувствовавшая угрозу, не видя реальной помощи от Рима, возможно, решила найти себе собственного государя. Вспыхнуло восстание. Каков был его масштаб, неизвестно. Мятеж был подавлен президом Мавретании Фальтонием Реституцианом.
В этих условиях в мае 241 г. произошла смена власти. Сенаторское правительство уступило место Тимеситею. Г. Фурий Сабин Аквила Тимеситей к этому времени уже прошел большой путь. Он начал свою карьеру, вероятно, при Каракалле в качестве префекта одной из когорт, возможно, принимал участие в свержении Макрина, был близок к Юлии Мамее и сделал блестящую всадническую карьеру при Александре Севере. Максимин предпочел перевести его в Азию, а сенаторское правительство, явно боясь такой яркой фигуры, сделало его прокуратором Лугдунской Галлии и Аквитании, провинций без войск удаленных от Рима. Однако вернувшийся каким-то образом в столицу Тимеситей сблизился с Гордианом на почве общего увлечения культурой и сумел женить 16-летнего императора на своей дочери Фурии Сабине Транквиллине, после чего тот назначил тестя префектом претория. Бывший в 240 г. префектом претория Домиций либо был смещен, либо остался коллегой Тимеситея, но явно оттеснен им на второй план. Мать Гордиана, может быть, к этому времени умерла, и это развязало руки всесильному зятю.
Тимеситей явно противопоставил себя прежнему руководству. Не имея возможности полностью игнорировать сенат, он, однако, сделал ставку на тех его членов, кто к прежней правящей группировке не принадлежал. Это было сделано и на центральном, и на провинциальном уровнях. Наместники, бывшие ранее членами комиссии двадцати, были смещены. Менофил, опираясь на свои войска и, может быть, рассчитывая на свою популярность, или открыто выступил против Тимеситея, или, по крайней мере, инициировал заговор с целью свержения префекта, или же, в крайнем случае, был заподозрен в таком заговоре. И Тимеситей без колебаний казнил героя Аквилейской войны.
Тимеситей начал формировать свою команду из числа всадников. Видную роль в ней играли братья М. Юлий Филипп и Г. Юлий Приск. В нее явно входили Валерий Валент и Клавдий Аврелий Тиберий и, возможно, Г. Аттий Алцим Фелициан. Приск, может быть, заменил Домиция на посту второго префекта претория. Фелициан стал одновременно префектом анноны, вице-префектом вигилов и при отсутствии префектов претория исполнял их обязанности. Префектом вигилов стал Валерий Валент, который затем заменил Фелициана на посту главы префектуры претория, не будучи, как и он, формально префектом. Можно говорить, что власть оказалась в руках новой олигархии, но теперь уже не сенаторской, а всаднической. Эти люди, видимо, были связаны не только принадлежностью к всадническому сословию. Сам Тимеситей явно происходил с грекоязычного Востока, скорее всего из Греции или Анатолии. Братья Филипп и Приск, а также Тиберий были уроженцами Аравии. Восточного (точнее не определить) происхождения был Валент. Можно говорить, что большинство членов команды Тимеситея происходили с Востока, и это могло сплачивать их перед лицом италиков и выходцев из западных провинций. Из этого ряда выбивается только Фелициан, выходец из Африки. Но характерно, что он на своих важных постах был все же заменен Валентом, и после этого о нем ничего не слышно.
Судя по известным членам команды Тимеситея, они занимали не столько официально почетные посты, которые, пожалуй, были оставлены сенаторам, сколько позволявшие им реально контролировать государство. В руках Тимеситея находилась префектура претория. Поставив во главе вигилов своих доверенных людей, кому он при своем отъезде из столицы доверял и руководство собственной префектурой, он фактически стал командовать всем столичным гарнизоном. Во власти префекта претория (или его заместителя) оказалась и префектура анноны, что делало его распорядителем всех продовольственных запасов и особенно снабжения армии. Тимеситей сделал решительный шаг в этом направлении, недвусмысленно взяв в свои руки (или передав частично доверенным людям) руководство этой чрезвычайно важной стороной жизни государства. Уже давно возросла роль префекта претория в налоговой сфере, а теперь с переходом под его руководство анноны он косвенно контролировал все финансы Империи. Был издан рескрипт, указывавший на право обвиняемого в случае тяжелого приговора, вынесенного наместником провинции, апеллировать к префекту претория. Это не только подтверждало положение префекта как высшей юридической инстанции, но и усиливало его контроль над сенаторскими наместниками. Таким образом, Тимеситей становится реальным правителем Римской империи, сосредоточив в своих руках основные военные и гражданские функции. Префектура Тимеситея стала важнейшим шагом на пути превращения этой должности в высшую административную после, естественно, императора.
Укрепив свою власть, Тимеситей был вынужден обратить особое внимание на внешнеполитические проблемы. Наиболее серьезное положение сложилось на восточной границе. Еще в конце правления Максимина персы, воспользовавшись тем, что после сирийской кампании Александра Севера официальный мирный договор заключен не был, начали новое наступление на римскую Месопотамию. Наступали они также в Сирии и даже в Малой Азии. С приходом к власти в Персии энергичного и воинственного Шапура I, сына и наследника Арташира, атаки персов на римские владения усилились. Не реагировать на угрозу с их стороны Тимеситей, разумеется, не мог. Это поставило бы под вопрос само его положение как главы государства. С другой стороны, принимая меры против нападений персов, Тимеситей противопоставлял свою активность инерции предшествующих правительств. Наконец, для него, уроженца восточных провинций, как и для других членов его команды, также в большинстве своем, как уже говорилось, выходцев с Востока, защита восточных рубежей Империи являлась личным делом. Последней каплей стал захват Сасанидами Хатры. Он резко менял не только политическую, но и экономическую ситуацию во всем переднеазиатском регионе. И Тимеситей начал активную подготовку персидской кампании.
Эта подготовка велась по разным направлениям. Учитывая большое стратегическое значение Египта, туда был направлен Гн. Домиций Филипп, видимо, один из доверенных людей Тимеситея. В пограничных городах были собраны большие запасы для снабжения армии. Возможно, с этой же целью была возобновлена приостановленная ранее работа монетного двора в Антиохии. Были сконцентрированы значительные воинские части. Правда, сначала Тимеситею пришлось иметь дело с готами. К ним примкнули и другие варвары. Война с ними закончилась победой римлян. Вполне возможно, что какая-то часть варваров, то ли пленных, то ли добровольцев, могла быть включена в римскую армию, где эти люди образовали отдельные этнические отряды.
Перед началом войны с Персией в Риме широко отметили празднования в честь Минервы, а непосредственно перед походом император торжественно открыл ворота храма Януса. Эти акты должны были иметь большое символическое значение. К этому времени греко-персидские войны давно рассматривались как война между Западом и Востоком, и игры в честь Минервы должны были напомнить о богине, которая помогла эллинам разгромить восточных варваров. Гордиан и Тимеситей явно стремились представить свою персидскую кампанию как новую великую битву всей западной цивилизации против восточного варварства. Однако при этом они хотели опереться и на старую римскую традицию. Ворота храма Януса были закрыты со времени Марка Аврелия. Это значит, что, хотя римляне вели многочисленные войны, к этому старинному обычаю императоры не обращались. Гордиан не просто открыл ворота храма, но и сделал это по обычаю предков (more veterum). Император и стоявший за его спиной всесильный префект претория демонстрировали свое уважение к традициям, в большой мере нарушенным в предшествовавшие десятилетия, и уверенность, что с помощью богов они, как когда-то греки при Марафоне и Саламине, разгромят бесчестных варваров, осмелившихся вторгнуться в пределы Империи.
Тимеситей, по-видимому, разработал и стратегический план войны. В соответствии с ним римские войска и начали наступление. Хотя номинально главнокомандующим был император, командовал армией Тимеситей. Военные действия развивались успешно. Римляне не только вытеснили персов из Сирии, но и перешли Евфрат, снова захватив ряд городов, ранее взятых персами. В честь побед были выпущены монеты с гордой надписью VICTORIA AETERNA. В Осроене было восстановлено клиентское царство, и власть была передана Абгару X. Римская армия перешла старые границы Империи и вторглась в ту часть Месопотамии, которая находилась под властью Сасанидов. Именно в это время неожиданно умер Тимеситей. Его смерть была столь неожиданной, что сразу же возник слух о его отравлении Филиппом. И совсем не исключено, что он был оправдан. Именно М. Юлий Филипп, тогда находившийся среди ближайших соратников Тимеситея, был назначен его преемником на посту префекта претория. Однако того абсолютного доверия, какое Гордиан питал к тестю, по отношению к Филиппу он явно не имел. В значительной степени ему пришлось взять на себя реальное командование армией.
Выполняя план Тимеситея, римская армия двинулась к столице Сасанидов Ктесифону. Однако около Месихе к северу от персидской столицы она была разбита и отступила на север. Это, естественно, вызвало недовольство и, может быть, раздоры в римской армии, чем и воспользовался Филипп, подогревавший недовольство солдат. Результатом стал мятеж, стоивший жизни Гордиану. Насколько император был самостоятелен в последние месяцы своего правления после смерти Тимеситея, сказать трудно. Возможно, его попытка выйти из тени нового префекта претория и привела его к трагическому концу.
После смерти Гордиана армия провозгласила императором Филиппа. Он направил в Рим послание, в котором сообщал о смерти императора в результате болезни и провозглашении императором его, Филиппа, одновременно он предложил сенату избрать нового принцепса. Тут же появилась кандидатура некоего философа Цезаря Марка, однако тот почти сразу умер, а его преемником стал Север Гостилиан, как будто даже и не приступивший к правлению, ибо он сразу же заболел и перерезал себе вены. Послание Филиппа было таким же лицемерием, каким были в свое время отказы от власти Октавиана и Тиберия. Филипп явно был уверен в том, что его сенат утвердит. Для этого он еще раньше произвел замену на посту префекта претория Фелициана более надежным Валентом. И, разумеется, совершенно не случайно, что оба неудачливые претенденты на трон погибли почти сразу же после выдвижения своих кандидатур. Их гибель была хорошим уроком и сенату, которому было ясно продемонстрировано, что произойдет, если он серьезно отнесется к предложению Филиппа самому избрать угодного сенаторам императора. После этого Филипп мог некоторое время спокойно оставаться на Востоке, улаживая там дела.
Марк Юлий Филипп был выходцем из горной области Трахонитиды, арабом. Отсюда его прозвище Араб, вошедшее в историографию. Его отец Марин был вождем какого-то арабского племени, перешедшим на римскую службу. Первым и самым главным делом Филиппа было урегулирование отношений с персами. Поражение при Месихе разрушило всякие планы завоевания Персии. Но и силы Шапура были значительно подорваны и предыдущими поражениями, и значительными потерями в последнем победоносном сражении. Это заставило обоих противников пойти на заключение мира. Римляне сохранили свою часть Месопотамии, но предоставили персам свободу действий в Армении, а за возвращение пленных Филипп заплатил огромный выкуп в 500 тыс. ауреев.
Заключение мира являлось только первым шагом нового императора в этом регионе. Филипп предпринял ряд мер с целью укрепления здесь имперских позиций. Своего брата Приска он назначил префектом Месопотамии. Там же он ликвидировал восстановленное Гордианом царство в Эдесе и превратил этот город в римскую колонию. Император явно считал колонию лучшей опорой римской власти в этом сложном пограничном регионе, чем клиентское государство. Во время своего пребывания на Востоке Филипп основал в Аравии колонию Филиппополь[9]. И в первый год города его совет возглавил отец императора Марин. Другой Филиппополь, расположенный во Фракии, тоже получил колониальный статус. Колонией стал также палестинский Сихем-Неаполь, а столица Аравии Востра получила почетный титул колонии-метрополии. Создание колоний именно в проблемных регионах ясно говорит о намерении Филиппа сделать из них опорные пункты в случае возможного нового обострения обстановки. На Дунае ему, по-видимому, пришлось еще вести и какие-то военные действия против готов.
Филипп прибыл в Рим 23 июля 244 г. Следовательно, его путь в столицу занял не меньше четырех с половиной — пяти месяцев. Это ясно показывает, что новый император был вполне уверен в прочности своего положения. В своей династической политике Филипп явно ориентировался на пример Северов. Жена Филиппа Отацилия Севера получила титулы августы, матери лагерей и армии, матери сената и родины и обладала определенным влиянием при дворе. Своему сыну Г. Юлию Сатурнину император дал новое имя, какое носил и сам, — М. Юлий Филипп. И уже в августе 244 г. Филипп-младший стал цезарем и принцепсом молодежи. В провозглашении сына августа цезарем не было ничего нового. Но Филипп пошел дальше. Через три года, в июле — августе 247 г., Филипп-младший становится августом, хотя ему было не больше 11 лет. И здесь Филипп идет по стопам Септимия Севера, который сделал августом и официально своим соправителем старшего сына Бассиана, будущего Каракаллу, в возрасте 12 лет. Новый август, несмотря на свой юный возраст, становится и верховным понтификом.
Естественно, что ни о каком реальном равноправии речи не было. Но этим фактом подчеркивался династический принцип правления. Это же подчеркивание династической легитимности видно и в обожествлении отца императора Марина после его смерти.
Своего брата Приска Филипп, не лишая поста префекта претория, назначил правителем Востока (rector Orientis). Таким образом, создается особая территориальная единица, глава которой по сути становится здесь соправителем императора. Оставаясь всадником, Приск получил в подчинение сенаторских наместников. Своего родственника (вероятно, брата жены), тоже всадника, Севериана Филипп назначил вице-принцепсом на территории Мезии и Македонии. Фактически создавались новые территориальные образования, управляемые родственниками императора. Ощущая, что он не имеет возможности эффективно управлять всем государством, Филипп создает под своей властью полунезависимые объединения — некий эмбрион территориального разделения власти. Создавались они в наиболее угрожаемых регионах — на Востоке, где существовала опасность со стороны персов, и на Дунае, где надо было противостоять готам.
Филипп Араб не мог не понимать, что римское общественное мнение будет сравнивать его с Максимином Фракийцем. На самом деле эти фигуры были довольно разными. Отец Филиппа, как было сказано ранее, был вождем арабского племени, и, следовательно, будущий император принадлежал к арабской аристократии. Еще важнее было то, что Филипп, вероятнее всего, являлся римским гражданином, по крайней мере, в третьем поколении. Занимая после смерти Тимеситея пост префекта претория, он становился фактически вторым лицом в государстве, т. е. занимал положение, которого не было у Максимина. В это время префект претория ведал и различными хозяйственными делами, а это означает, что карьера Филиппа не могла быть чисто военной. К тому же Александр Север возводил своих префектов претория в сенаторское сословие, и эта практика могла существовать и позже. Не исключено, что и Филипп, заняв этот пост, был сделан сенатором. Несмотря на все это, в глазах римского общества он выглядел варваром, как и Максимин. И Филипп делал все, чтобы опровергнуть это мнение. Максимин не только убил (или допустил убийство) своего предшественника, но и заставил сенат осудить его память; Филипп всячески подчеркивал свое уважение к памяти Гордиана и стал инициатором его обожествления. Максимин за все три года своего правления ни разу не побывал в Риме; Филипп, урегулировав дела на Востоке, прибыл в столицу. Максимин не выступал против сената, но и не обращал на него особого внимания; Филипп сразу же после вступления в Рим успокоил сенат благожелательной речью. Фракиец не обращал никакого внимания на римский плебс; Араб при своем вступлении в Рим раздал народу значительные суммы, отмечая этими «щедротами» начало своего правления непосредственно в столице. Уже эти первые шаги нового императора создавали благоприятный фон для его правления.
Филиппу было важно добиться поддержки не только армии,[10] но и гражданского населения (и этим он тоже сильно отличался от Максимина, для которого роль всей Империи сводилась к тыловому обеспечению войск). И лучшим путем для этого ему представлялось подчеркивание своего традиционализма, что должно было заставить римлян забыть о его арабском происхождении. Недаром ряд его законов сопровождался многозначительной оговоркой: в соответствии с предписаниями древности (iuxta placitum antiquitatis). Филипп издал закон о всеобщей амнистии, согласно которому возвращались все изгнанники и ссыльные и полностью восстанавливалась их репутация. Но там же делалась весьма важная оговорка: амнистия не касалась проступков военных. Закон был направлен на гражданских лиц и должен был в первую очередь поднять престиж Филиппа в римском обществе. Занимаясь законотворчеством, император подчеркивал, что при этом он полностью следует старым римским принципам коллегиальности и обсуждения различных дел.
Венцом этой традиционалистской активности Филиппа стало празднование 1000-летия Рима. Собственно, тысяча лет Городу исполнилось 21 апреля 247 г., но императора тогда не было в столице, и основные мероприятия были отложены на следующий год. Были устроены грандиозные игры, великолепные представления и шумное веселье. Для этого Филипп использовал собранных в Риме еще Гордианом слонов, львов, тигров, леопардов и других животных, предназначенных для участия в триумфальном шествии, которое должно было отметить победу над Персией. Речь шла о Секулярных играх (ludis saecularibus), в принципе отмечавшихся каждые 100 или 110 лет. Предыдущие Секулярные игры отмечались Септимием Севером в 204 г., и они проходили точно в соответствии со всеми требованиями и ритуалами, установленными Августом. В политических целях императоры порой пренебрегали этими требованиями. И Филипп организовал такие игры тоже всего лишь через 44 года после Септимия Севера. Однако у него были весьма веские основания для их устройства — он праздновал 1000-летие Рима. Главной целью Секулярных игр было обеспечение величественного существования и благополучия Рима в следующем веке.
Тысячелетие, однако, открывало новые возможности. Речь шла уже не о следующих ста или ста десяти годах, а о тысяче и в перспективе о вечности. Тысячелетие Рима было отмечено не только играми, но и выпуском специальных монет с легендами ROMA AETERNA и SAECULUM NOVUM. Надпись saecul (um novum) встречается даже на изготовленных тогда лампах, где она иногда соседствует с изображениями солнца и луны как символов вечности и бессмертия. Эти лозунги не были новыми в имперской пропаганде, но в год 1000-летия они приобрели новый смысл. Десятивековой юбилей был хорошим поводом, чтобы провозгласить окончание прежнего времени с его катастрофами, неудачами, переворотами и начало нового, а последнее целиком и полностью связано с правящим императором Филиппом, но оно не является полным разрывом с прошлым, ибо Рим, имея начало, не имеет конца; он вечен, что подчеркивается первым лозунгом. Таким образом, в пропаганде Филиппа вечность Рима и новый век его истории тесно связаны друг с другом. Может быть, в этом праздновании присутствовал еще один мотив. После эдикта Каракаллы, согласно которому практически все свободные жители Империи стали римскими гражданами, роль Италии и Рима в государстве объективно снижалась, и это не могли не ощущать сами римляне, римский городской плебс. Торжество в честь 1000-летия Города должно было напомнить всей Римской империи о его первенстве в Империи, естественно, в тесной связке с императором. Недаром главной фигурой монетной серии становится богиня Рома. С другой стороны, в Риме издавна всякие игры тесно связывались с их организатором, и устройство грандиозных игр в честь 1000-летия Города должно было еще раз напомнить уже теперь самим римлянам о значимости фигуры императора Филиппа.
Одной из важнейших задач императорской власти было обеспечение снабжения Рима, Италии и армии. Особое значение в этом плане придавалось Египту, главному поставщику зерна и для римского плебса, и для солдат. Однако именно первые годы правления Филиппа были в Египте одними из самых неблагоприятных из-за недостаточного разлива Нила, что привело к значительному аграрному кризису Необходимость выхода из создавшейся ситуации стала толчком к проведению Филиппом ряда серьезных реформ в этой стране. В частности, предусматривалась, если что было нужно, насильственная продажа владельцем необрабатываемой или плохо обрабатываемой земли, а также зерна по установленным властями ценам, усиливалась ответственность местных властей за своевременное и полное получение государством необходимого количества зерна.
Система литургий давно тяжелым бременем ложилась на городских булевтов, и список литургий постоянно расширялся. Но булевтам все сложнее было справляться с этим грузом. И теперь литургии распространяются и на лиц, которые к этому слою людей не относились. И речь идет не только о горожанах, но и о сельчанах. И когда последние пытались освободиться от них, ссылаясь, с одной стороны, на свою бедность, а с другой — на законы Септимия Севера, возложившего литургии только на булевтов, им отвечали, что эти законы устарели. А бедность с течением времени в равной степени поражала и город, и деревню.
Происходят изменения и в административном аппарате. Исчезают так называемые ситологи — чиновники, отвечавшие за сбор и доставку хлеба. Вместо них вводится система декапротии. Декапроты — члены особой коллегии из десяти наиболее богатых булевтов города, отвечавшие теперь за решение всех вопросов, связанных со сбором, доставкой и передачей государству зерна.[11] Это усиливало ответственность местного самоуправления и увеличивало тяжесть бремени, лежавшего на населении. Во главе Египта рядом с префектом появляется католикос, управляющий страной как частным владением императора и осуществляющий надзор за решением именно финансовых проблем. Таким образом, экономическая сторона управления Египтом, столь важная для имперского правительства, была выделена в отдельную сферу администрации, глава которой подчинялся непосредственно императору. Все это должно было обеспечить не только сохранение столь необходимых поставок из Египта, но и их увеличение.
В своей внутренней политике, направленной на создание имиджа «хорошего государя», следовавшего старинным традициям и всячески заботившегося о римском народе, Филипп столкнулся с неумолимыми экономическими реальностями. Свой приход к власти он сопровождал дарами солдатам. Щедрыми раздачами было отмечено и его вступление в столицу. И они повторялись еще дважды. Больших расходов требовало активно ведущееся строительство. Это были, если можно так выразиться, традиционные статьи расходов. Но при Филиппе к ним прибавились еще две. Прежде всего, это была необходимость выплатить огромный выкуп Шапуру. К этому Филипп прибавил пышное празднование 1000-летия Города. С политической точки зрения оно было необходимо императору для поднятия его престижа и подчеркивания его «романности», но с экономической было весьма разорительно. И создание колоний тоже требовало больших расходов.
Одним из путей выхода из такого положения было продолжавшееся ухудшение качества монеты. По сравнению со временем правления Гордиана серебряный антониан девальвировался приблизительно на 16 %, причем почти каждая новая эмиссия сопровождалась ухудшением качества монеты. Это привело к росту цены на золото, и отношение между серебряным денарием и ауреем увеличивается с 1:25 до 1:40. Другим путем стало совершенствование налоговой системы. Реформы в Египте могли быть частью этого процесса. Конечно, чрезмерно усиливать налоговое бремя было невозможно. Подобные попытки, предпринятые Максимином, как уже говорилось, стоили ему трона и жизни. И Филипп не мог этого не учитывать. Он предпочел закрыть различные «дыры» в налоговом законодательстве. Так, был ликвидирован ранее существовавший налоговый иммунитет для поэтов.[12] Другой закон говорил, что нахождение сына в плену не является основанием для освобождения семьи от налогов и других обязанностей (munera). Возможно, что и амнистия, проведенная Филиппом, имела целью увеличение числа налогоплательщиков.
Была одна статья расходов, которую император пытался ликвидировать. Это плата дунайским варварам. Тимеситей победил готов, но деньги, кажется, продолжали выплачиваться. Филипп решил отказаться от этих выплат. Вынужденный уплатить огромную сумму персидскому царю, он хотел показать римлянам, что никаких других подобных переговоров с варварами он вести не будет. Но это осложнило положение на Дунае.
В 244 г. аламаны, по-видимому, сделали попытку прорваться через Рейн. Но это нападение, кажется, было единичным явлением, и на рейнской границе было относительно спокойно. Гораздо более серьезное положение сложилось на среднем и особенно нижнем Дунае.
Карпы вторглись на римскую территорию, входившую в зону ответственности Севериана, но тот явно не сумел оказать варварам достойного сопротивления, и Филиппу пришлось самому отправиться на дунайский театр военных действий. Он нанес карпам ряд тяжелых поражений и заставил их уйти за пределы Империи. Были восстановлены разрушенные ими некоторые укрепления в Дакии. Однако эта победа далась нелегко. Императору пришлось пробыть в этом регионе довольно долго, и в Рим он вернулся не раньше лета 247 г.
Может быть, не случайно именно вскоре после празднования 1000-летия Города Филипп столкнулся с неожиданными, пожалуй, для него событиями — народными волнениями и попытками узурпаций. Одной из причин этого явилась необходимость каким-либо образом возместить огромные расходы, связанные и с войной на Дунае, и в еще большей степени пышным празднованием в столице. Земельно-налоговая реформа в Египте привела к росту налогового гнета и ухудшила положение не только сельчан и землевладельцев египетской хоры, но и многих жителей Александрии, через которую египетские богатства и распространялись по Средиземноморью, в том числе направляясь и в Рим. Это, видимо, привело к усилению напряженности, и достаточно было часто незначительной искры, чтобы вспыхнули волнения. В Александрии они приняли форму антихристианского погрома. Христиане и язычники уже давно конфликтовали, и властям было сравнительно легко канализировать росшее недовольство населения, направив его на христиан, чей образ жизни сильно отличался от жизни остальных людей. Этот погром был в Александрии не первым и, видимо, не неожиданным. Как, когда и при каких условиях он завершился, неизвестно. Видимо, постепенно страсти утихли, и в городе воцарилось относительное спокойствие. Но положение резко обострилось в других местах.
Чрезмерная тяжесть налогов, установленная Приском, вызвала восстание на Востоке. То, что его причиной было налоговое бремя, может говорить о том, что речь шла о сравнительно широких слоях населения, а не о выступлении солдат. Может быть, впрочем, к восстанию примкнули и рядовые воины стоявших там войск. Восставшие провозгласили императором некоего Иотапиана. Он стал выпускать свои монеты с полной императорской титулатурой, а это значит, что его власть распространялась на какую-то часть имперской территории. Это восстание завершилось после смерти Филиппа. Видимо, у него не было сил справиться с ним. И Приск, вероятно, не только не сумел подавить восстание, но и пал его жертвой.
Может быть, одновременно с восстанием на Востоке или немногим раньше против Филиппа выступил Тиб. Клавдий Марин Пакациан, командовавший войсками в Паннонии и Мезии. До этого он был в каком-то году консулом-суффектом и управлял Сирией и, вероятно, принадлежал к знатной сенаторской фамилии. По-видимому, при возвращении в Рим после победы над карпами Филипп ему дал те же полномочия в этой опасной зоне, что ранее и Севериану.
Известие о выступлении Пакациана привело императора в смятение. Если восстание Иотапиана являлось в первую очередь реакцией на усиление налогового гнета, то Пакациан поднял чисто военный мятеж. А это значило, что из-под влияния императора уходит, по крайней мере, часть армии, и судьба власти снова может решаться в открытой гражданской войне, в столкновениях полевых армий. Мятеж, вероятно, вспыхнул ближе к зиме 248 г. или даже зимой, ибо этим только можно объяснить, что Пакациан даже не пытался двинуться со своими войсками на Рим, явно выжидая более благоприятных погодных условий. Это, однако, не намного улучшало положение Филиппа. Выступление Пакациана ставило под вопрос систему суперкомандования, созданную Филиппом. Император оказался в заколдованном круге. С одной стороны, ситуация требовала в наиболее опасных районах сосредоточения под одним началом командования войсками нескольких провинций, но с другой — в руках таких «вице-королей» слишком большие силы. Севериан явно не оправдал надежд Филиппа, и императору пришлось самому отражать нашествие варваров. А сменивший Севериана Пакациан стал нелояльным.
Был еще один важный момент, который не мог не взволновать Филиппа. Пакациан провозгласил себя императором, приняв все обычные титулы, и стал выпускать свои монеты. Они имели легенду ROMAE AETER(nae) AN(no) MILI(esimo) ET PRIMO, дающую не только дату мятежа, но и представление о его идеологической базе. Выдвигая на первый план более чем 1000-летнюю историю Рима, Пакациан выступал как представитель древних исконно римских традиций, явно противопоставляя себя арабу Филиппу и подвергая сомнению его «романность». Он явно рассчитывал на поддержку не только своих солдат, но и римского общественного мнения и особенно, пожалуй, сената — главного хранителя старых традиций. И его расчет был верен. Филипп созвал сенат и запросил у него помощи, заявляя о готовности в противном случае отречься от трона. И характерно, что никто из сенаторов ему даже не ответил. Сенат явно не желал выступать на стороне Филиппа. Положение оказалось довольно серьезным. Становилось ясно, что Филипп теряет не только армию (или, по крайней мере, ее значительную и наиболее боеспособную часть), но и сенат. В некотором смысле это было крахом его политики. Положение спас Деций, активно выступивший в поддержку императора.
Г. Мессий Квинт Деций Валериан происходил из района Сирмия и в свое время был наместником Нижней Мезии, так что он хорошо знал и район мятежа, и воинов, в нем участвовавших. В 238 г. Деций недвусмысленно встал на сторону Максимина, противопоставив себя, таким образом, большинству сената. После поражения Максимина он был смещен со своего поста легата Тарраконской Испании. На политическую сцену он вернулся, скорее всего, после смерти Гордиана, может быть, в результате амнистии, проведенной Филиппом. Более того, тот назначил его префектом Рима, что было знаком императорского доверия и демонстрацией желания объединить все силы общества независимо от прошлых позиций. Теперь Филипп направил Деция на Балканы на смену мятежному Пакациану. Солдаты, может быть уже при известии о направлении к ним Деция, убили Пакациана и подчинились императору и его посланцу.
Мятеж Пакациана явно ослабил оборону дунайской границы, и этим воспользовались готы, недовольные отменой Филиппом денежных субсидий. Под командованием готского короля Остроготы образовалась довольно сильная коалиция варварских племен, включавшая не только готов, но и другие племена, в том числе карпов, с которыми сравнительно недавно Филипп воевал. Варвары разрушили г. Марцианополь (или Маркианополь), находившийся довольно далеко от границы, опустошили Мезию и Фракию. Борьба с ними Деция не имела успеха, и готы с большой добычей вернулись в свои земли.
Жесткими мерами Деций восстановил дисциплину в армии. Однако практически сразу после этого, летом 249 г., солдаты провозгласили его императором. Армия Деция двинулась в Италию. Он пытался успокоить Филиппа, написав ему в письме, что по прибытии в Рим сам сложит с себя императорскую власть. Он явно стремился создать впечатление своей невиновности в развязывании гражданской войны и возможного принуждения его к принятию пурпура. Об этом же, по-видимому, свидетельствует и то, что, в отличие от Пакациана, Деций не стал выпускать свои монеты. Филипп, однако, понимал, что такой исход военного мятежа совершенно невероятен, и со своей армией двинулся навстречу войскам Деция. В битве при Вероне в сентябре того же года он потерпел поражение и был убит.
При известии о поражении Филиппа преторианцы убили его сына, оставленного им в Риме. Вероятно, тогда же погибли императрица Отацилия Севера и другие сыновья Филиппа. Таким образом, никакие попытки самого Филиппа обрести опору в Риме не удались. Сенат признал Деция императором.
Свержение и гибель Филиппа были результатом не заговора или сравнительно ограниченного переворота, а открытой гражданской войны. Снова вопрос о троне решался в сражениях полевых армий. Их командующим уже был не нужен никакой предлог для выступления против правившего императора. Разница между законным императором и узурпатором («тираном») отныне сводится исключительно к со отношению военных сил и удачливости. Если узурпатор сумел захватить Рим, он получал признание сената и становился законным принцепсом. Можно говорить, что началась новая полоса в истории этого «черного 50-летия» — полоса почти бесконечных гражданских войн.
Выступая против Филиппа, Деций, вероятнее всего, продумал программу выхода из того тяжелого положения, в каком находилась Римская империя. Сразу после прихода к власти он обратился к налоговой сфере. Был отменен ряд аспектов налоговой реформы Филиппа в Египте, где снова вернулись к северовскому законодательству. Это, видимо, привело и к изменению настроения в рядах сторонников Иотапиана, которые убили его и поднесли его голову новому императору.
Другим важным аспектом программы Деция был религиозно-идеологический. Деций происходил из Иллирии, но был при этом типичным сенатором традиционного римского типа. Он, как и многие другие сенаторы, считал, что главной причиной резкого ухудшения и внешнего, и внутреннего положения Империи стало пренебрежение традиционными богами. Принцепс как глава римского народа несет особую ответственность и перед народом, и перед богами за правильное и тщательное исполнение всех религиозных обрядов. И Деций выдвигает на первый план возвращение к почитанию традиционных святынь и культов. С этим связана и необходимость возврата к обрядам жертвоприношений, ибо даже многие язычники стали уклоняться от них. Но особенно его тревожили христиане, принципиально отказывавшиеся приносить жертвы римским богам. Кроме того, Филипп отличался религиозной терпимостью, что, по мнению Деция, оскорбляло богов. И торжественному празднованию 1000-летия Рима он противопоставляет восстановление «божьего мира». Не позже января 250 г. (а скорее — еще в конце предыдущего года) Деций издает ряд эдиктов, предписывавших каждому жителю Империи принести жертву и вкусить жертвенного мяса, после чего этот человек должен был получить специальный документ (libellus), удостоверявший совершенный акт.[13]
Сразу же после издания эдикта началось первое общеимперское гонение на христиан. Оно оказалось тем более страшным, что было в большой степени неожиданным. Христиане всегда подчеркивали свою лояльность к Империи и императорам. Однако ее понимание у них и в тех кругах, которые представлял Деций, было разным. Христиане понимали под лояльностью неучастие в мятежах и полное подчинение властям при сохранении неприкосновенности своей веры и обрядов. Для консервативных кругов римского общества лояльность не могла не включать и участия в традиционной религиозной жизни, в том числе и в жертвоприношениях. На христиан обрушились репрессии. Многие из них не выдерживали гонений и выполняли требования. Но появилось и много мучеников, предпочитавших смерть отказу от своей веры. Пик репрессий падает, кажется, на лето 250 г.
Только мерами в религиозной сфере Деций не ограничился. В число своих имен он включил и имя Траяна, представлявшегося римлянам идеальным императором, лучшим принцепсом, осуществлявшим власть в полном согласии с сенатом и в полной мере уважавшим его свободу. Принимая это имя, Деций показывал свое намерение вернуться к принципам правления этого императора и обеспечить себе широкую поддержку в Риме, особенно в сенате. К тому же Траян был последним великим завоевателем, и, принимая его имя, Деций намекал на восстановление блеска римского имени, весьма поблекшего в ходе неудач последнего времени. И принял это имя Деций практически сразу после вступления в столицу. Вслед за этим он выпустил серию монет с портретами одиннадцати обожествленных императоров от Августа до Александра Севера. Деций явно демонстрировал свое желание войти в этот ряд. Монеты были, вероятнее всего, предназначены для выплаты солдатам. Может быть, так, напоминая о великих предшественниках, император стремился поднять дух армии после недавних неудач.
При всей важности религиозно-идеологической программы она одна не могла вывести Империю из тупика. Сначала Деций, стремясь упрочить свою власть и создать новую династию, пошел по традиционному пути. Он сделал цезарями своих сыновей Геренния Этруска и Гостилиана, а затем объявил Геренния Этруска августом, хотя и не дал ему верховный понтификат. Жена Деция Геренния Этрусцилла получила все полагавшиеся титулы. Однако положение было столь сложным, что Деций попытался сделать нетривиальный шаг. Толчком к нему послужили попытки узурпаций.
Во время очередного вторжения готов наместник Македонии Приск после неудачной защиты Филиппополя перешел на их сторону и был ими провозглашен императором. Деций в это время находился во главе армии на Балканах, и, воспользовавшись этим, власть в Риме попытался захватить Юлий Валент Лициниан. Его поддержали толпа и часть, по крайней мере, сенаторов. Обоих узурпаторов быстро устранили, но их действия были чрезвычайно опасны. Выступление Приска показало, что будущий претендент вполне может пойти на союз с варварами, а мятеж Валента выявил ненадежность в самой столице, в том числе и в сенате. Последнее обстоятельство вынудило императора искать пути привлечения сената на свою сторону. Он выдвигает кандидатуру П. Лициния Валериана. Род Лициниев был очень древним, а сам Валериан породнился с еще более в то время влиятельным родом Эгнациев. В 238 г. он, будучи квестором Гордиана, прибыл в Рим и сыграл значительную роль в событиях этого года. В правление Деция Валериан, по-видимому, стал принцепсом сената. Такой человек должен был, по мнению императора, обеспечить ему лояльность сената, в том числе и во время его отсутствия в Риме, и стать его опорой.
В 251 г. сенат в ответ на послание Деция принял постановление сделать Валериана цензором. Под цензурой подразумевалось ведение практически всех гражданских дел, включая контроль за сенаторами и всадниками, решение финансовых вопросов, назначение чиновников, кроме префектов Рима и ординарных консулов, снабжение армии оружием и даже общее суждение о положении в государстве. Речь фактически шла о разделении власти: за Децием оставалось высшее руководство, ведение внешней политики и командование армией, а Валериан занялся бы гражданским управлением. А то, что должность последнего должна была быть названа цензурой, вполне вписывалось в традиционалистскую политику Деция: при республике именно она считалась вершиной сенаторской карьеры.[14] Однако Валериан решительно отказался. Возможно, что он понимал двусмысленность положения, в котором оказался бы при принятии этого предложения, ибо при наличии полномочий у него не было реальных рычагов их осуществления. К тому же в Риме официальным представителем императора оставался его младший сын Гостилиан, при нем находилась и его мать, и как бы сложились отношения между ними и «гражданским императором», было совершенно неясно.
Восстановление древней цензуры, возможно, рассматривалось Децием как первый шаг ряда реформ. Конечно, отказ Валериана затруднял дальнейшие действия, но главным препятствием стала необходимость концентрации всех сил и внимания на борьбе с новым вторжением готов. В этих условиях фактически прекратилось преследование христиан. Может быть, император намеревался вернуться и к административным реформам, и к восстановлению «божьего мира» после победы над готами. Но в июне 251 г. в ходе ожесточенной двухдневной битвы около Абрита во Фракии Деций и Геренний Этруск погибли. Попытка восстановления былой мощи Рима на пути возвращения к старым традициям провалилась.
Гибель Деция произвела большое впечатление на римлян. Впервые римский император пал в битве с внешним врагом. И не только поражение, но и гибель в нем императоров стали свидетельством радикального изменения соотношения сил между Империей и варварским миром. Распространились слухи, что виновником его гибели был командующий второй римской армией Требониан Галл, заманивший Деция в болота. Но, несмотря на эти слухи, армия провозгласила Требониана императором, а тот объявил цезарем своего сына Волузиана. Сенат, разумеется, все это признал, но вторым августом сделал находившегося в Риме второго сына Деция Гостилиана. Требониан согласился с этим. Имя Галл входило в номенклатуру нового императора: Г. Вибий Требониан Галл. Требониан был сенатором и при Филиппе занимал пост консула-суффекта. Был ли он действительно виновником гибели Деция и значительной части его армии, сказать точно невозможно. Но новый император старался, по крайней мере официально, воздать всяческие почести погибшему Децию, который был обожествлен. Однако прежде всего Требониану было необходимо уладить дело с готами.
Как и семь лет назад Филипп, так теперь Требониан, прежде чем направиться в Рим, повел переговоры с врагом. Но его положение было гораздо хуже, чем в свое время Филиппа. После гибели обоих императоров и значительной части римского войска пространства для маневра у Требониана не было. И он был вынужден заключить мир на довольно тяжелых для римлян условиях. Требониан обязался платить готам ежегодную твердо установленную сумму денег и оставил им всю захваченную ими добычу и всех римских пленных. В отличие от Филиппа, который, заплатив деньги, вернул римских пленников, Требониан и деньги врагам заплатил, и пленников оставил в их руках.
Правление Требониана сопровождалось множеством природных катаклизмов. Катастрофической стала страшная эпидемия, начавшаяся в Эфиопии и оттуда распространившаяся по Римской империи. Заражение могло быть связано с военными действиями на египетско-эфиопской границе. Еще, вероятно, при Деции блеммии и нубийцы из ближайших оазисов вторглись в Египет, и ему явно пришлось предпринять против них какие-то военные акции. Соприкосновение римских воинов с африканцами и привело, видимо, к распространению эпидемии в Империи. Судя по симптомам, это была бубонная чума. Добралась она и до самого Рима. Страшная эпидемия, как это часто бывает, заставила искать виновников несчастья. В столице распространились слухи о причастности к ней императора. Жертвой чумы в 251 г. пал Гостилиан. Он был обожествлен, но это Требониану не помогло. Смерть Гостилиана способствовала еще большему распространению слухов, обвинявших императора теперь и в тайном убийстве сына Деция. Требониан и Волузиан пытались восстановить свой авторитет, взяв на себя похороны самых обездоленных граждан, однако это желаемого результата не дало. Может быть, другим средством остановить расползание слухов стала попытка снова использовать в качестве «козлов отпущения» христиан. До нового гонения дело явно не дошло. По-видимому, Требониан, изгнав римских епископов Корнелия и Люция, ограничился точечными ударами в самом Риме, стремясь успокоить в первую очередь столичное население. Антихристианскую инициативу могли проявлять и местные власти, как это, видимо, произошло в Африке, где хотели отправить местных епископов на арену в когти львов.
В этих условиях для Требониана очень важны были меры по укреплению власти. Осенью 251 г. он возвел своего сына Волузиана, которому было чуть более 20 лет, в ранг августа. При этом он разделил с ним все официальные императорские полномочия и титулы, включая пост верховного понтифика. Таким образом, во главе государства снова официально оказываются два августа. Сын, разумеется, во всем подчинялся отцу, так что говорить о каком-либо разделении власти не приходится, но наличие двух формально равноправных правителей всячески подчеркивалось. Вновь почитаются не только конкретные императоры, но и весь «божественный дом». Поскольку живые родственники императоров неизвестны, надо думать, что в понятие «божественного дома» входили и умершие родственники, включая жену Требониана Афинию Гемину Бебиану. На монетах после долгого перерыва снова появляется изображение феникса, символизирующего новую династию и новый век, с нее начинающийся. Сопровождается это изображение легендой AETERNITAS AUGG (Вечность августов).
Чума была не единственной заботой Требониана. Сложное положение сложилось на Балканах, где, судя по редким монетам, власть хотели захватить некие Сильбаник и Спонсиан. Эта попытка оказалась неудачной, но этим воспользовались готы. Договор, ранее заключенный Требонианом, хотя и считался римским общественным мнением позорным, на какое-то время обезопасил дунайскую границу и обеспечил некоторую паузу в военных действиях. Теперь она закончилась. Готы снова перешли Дунай и стали грабить приграничные провинции. Правда, эту их атаку кажется, удалось отбить.
Резко обострилась и ситуация на Востоке. В Армении в результате интриг персов был убит царь Хосрой, и те ее аннексировали. Наследник Хосроя Трдат бежал к римлянам. Но после мирного договора с Филиппом в 244 г. Армения входила в сферу влияния Персии, и прием армянского царевича римлянами мог быть использован римским правительством для изменения сложившегося положения.
Чтобы предупредить такое развитие событий, Шапур со своей армией обрушился на римские войска в Месопотамии. Около Барбалисса персы разгромили 60-тысячную римскую армию. После этого римских регулярных войск в этом регионе уже не было. Персы вторглись в Сирию. Среди городов, захваченных ими, была и Антиохия. Город не оказал сопротивления и был основательно разрушен, после чего персы с богатой добычей ушли обратно.
В 253 г. персы повторили вторжение в Сирию. Но теперь дело защиты от них взяли в свои руки сами жители. Сопротивление возглавил верховный жрец местного Баала в Эмесе Сампсигерам, носивший еще и римское имя Юлий Аврелий Сульпиций Север Ураний Антонин.[15] Под его командованием городская милиция Эмесы сделала то, чего не смогла сделать регулярная римская армия, — нанесла персам столь тяжелое поражение, что те были вынуждены отступить на свою территорию. После этого Ураний Антонин был провозглашен императором и стал чеканить свои монеты, как серебряные, так и золотые. Они имеют обычный римский вид, и сам новоявленный император изображен на них тоже в чисто римском виде — в военном плаще и с лавровым венком. Ничего специфически сирийского во всем этом не проявляется. Более того, Ураний Антонин своей серебряной монетой избрал не антониан, а денарий (драхму). На остальной территории Римской империи она уже перестала выпускаться, и этот поступок узурпатора был, конечно же, символическим. Он ясно показывал, что его целью является не отделение от Римской империи, а ее восстановление в том виде, какой она имела в более счастливые, как казалось, времена Северов. Выступление Урания Антонина надо рассматривать не как сепаратистское сирийское движение, а как еще одну узурпацию, каких в это время было уже довольно много. В результате его действий из-под контроля императорской власти какая-то часть Империи ускользнула.
Эти события не могли не привлечь внимания императора. Требониан явно готовился к войне с персами. Монетный двор в Антиохии был перенацелен с выпуска местных тетрадрахм на антонианы и ауреи, которые были предназначены в первую очередь для выплаты жалованья армии. На монетах Требониана появляются легенды, напоминающие о Марсе и доблести (virtus) августа. Однако эта финансовая и идеологическая подготовка оказалась бессмысленной из-за событий на Балканах.
Нижний Дунай по-прежнему оставался чрезвычайно уязвимым участком границы. Римская империя в это время уже была не в состоянии воевать на нескольких фронтах сразу, и Требониан, считая защиту Сирии и Месопотамии более важным делом, попытался решить готский вопрос дипломатическими средствами и, главное, деньгами. Но если император надеялся, откупившись от готов, гарантировать неприкосновенность Нижнего Дуная, то он ошибался. Уже в 252 г. готы снова перешли Дунай, но были отбиты. Это не помешало им в 253 г. повторить свое вторжение. Не ограничившись Европой, они перешли в Малую Азию, опустошив значительную ее часть вплоть до Каппадокии. Действовали они, почти не встречая сопротивления римской армии. Только наместник Мезии М. Эмилий Эмилиан сумел дать отпор варварам. Разбив их, он со своей армией даже перешел на вражескую территорию и разрушил там поселения. Однако на пользу императору это не пошло, ибо сразу после победы солдаты, недовольные его соглашательской политикой по отношению к готам, провозгласили императором Эмилиана.
Требониан и его сын оказались в очень трудном положении. Чума свирепствовала в Империи, в том числе в самом Риме. Однако сосредоточенность их на столице вызывала недовольство армии, особенно дунайской, которой приходилось бороться с готами без активной поддержки правительства. Поэтому-то солдаты и провозгласили императором своего командующего Эмилиана.[16] Он тотчас двинулся в Италию, надеясь захватить ее и Рим, пока Требониан не подготовился к обороне. Но император собрал имевшиеся у него силы и выступил против узурпатора. Одновременно он приказал Валериану, командовавшему войсками на Рейне и в альпийском регионе, оказать ему поддержку. Сенат объявил Эмилиана врагом.
Сбор войск, вероятно, потребовал некоторого времени, и армия Эмилиана оказалась в Италии раньше, чем Требониан смог ему воспрепятствовать. Две армии встретились уже в Умбрии. Однако до сражения дело не дошло. Около Интерамны воины Требониана убили и его, и его сына и признали императором Эмилиана. Солдаты это сделали в расчете получить от него больше наград.[17] Это произошло летом 253 г. После этого сенат, еще недавно объявивший Эмилиана врагом, признал его законным императором, и за ним последовали провинции, причем не только восточные, но и западные.
Эмилиан был незнатного провинциального происхождения. Может быть, вся его карьера прошла в армии, и не было бы ничего удивительного, если бы в основном она была подобна карьере Максимина. Возможно, в фигуре Эмилиана мы видим второго императора, вышедшего из рядовых солдат, но на каком-то витке своего жизненного пути он явно вошел в сенат.
Возможно, еще до убийства Требониана и Волузиана Эмилиан направил сенату довольно странное послание.
Он заявлял, что оставляет власть сенату, а сам как его воин освободит Фракию от варваров и будет сражаться с персами. Это вызывает в памяти неудавшуюся попытку Деция сделать из Валериана «гражданского императора». Не попытался ли Эмилиан вернуться к реформам и в соответствии с замыслом Деция разделить в конечном итоге военную и гражданскую власть? На это может намекать изменение монетных легенд. Почти копируя монеты Требониана с изображением феникса, Эмилиан утверждает вечность не августов (или августа), а Рима: AETERNITAS ROMAE. В этих условиях сенат явно отнесся к нему благосклонно.
Однако утвердиться у власти Эмилиану не удалось. Валериан не прекратил свой поход и после получения известия о гибели Требониана и его сына. Более того, войска, собранные под его командованием в Реции, провозгласили его императором. После этого армия Валериана двинулась в Италию. Эмилиан был убит собственными солдатами между Сполетием и Римом 23 октября 253 г., и Валериан был, в свою очередь, признан сенатом. В сложившейся ситуации он вполне мог чувствовать и представлять себя не только законным императором, но и мстителем за Требониана. Во всяком случае, погибший вместе с отцом сын Требониана Волузиан, тоже август, был обожествлен.
За 18 лет, прошедших после свержения и убийства Александра Севера, на римском троне сменилось 13 императоров, носивших титул августа. Дольше всех сохранял власть Гордиан III (почти шесть лет), который сам реально не правил, и пять лет она оставалась в руках Филиппа. Последний же из этих императоров пробыл у власти всего три месяца. Такая чехарда на троне явилась самым ярким показателем глубокого политического кризиса. И уже не столько военные перевороты, сколько открытые гражданские войны решали судьбу власти и властвующих. Армия снова становится решающей силой. Но если раньше в гражданских войнах, как, например, в войне 193–197 гг., она являлась лишь орудием в руках полководца, то теперь часто выступает самостоятельно. И Филипп, и Эмилиан подняли воинов против законных на тот момент императоров.
Деция, как в начале этого периода Максимина, провозгласили императором сами солдаты. И Валериан, судя по некоторым сообщениям, был облечен порфирой своей армией. С другой стороны, и Максимин, и Требониан с сыном, и Эмилиан были убиты собственными солдатами. Уже ни о какой дисциплине, какой славилась римская армия, не могло быть и речи.